Ольга Варс – Волчица (страница 1)

Волчица

История десятилетнего мальчика

Отец не любил вспоминать войну. Слишком многое там осталось: кровь, друзья и самое страшное – его родной брат.

Воевал он под Сталинградом, в самом пекле, водителем грузовика. Дорога его была особенная – не в атаку с винтовкой, а на старенькой машине под обстрелом, возить снаряды и патроны. Каждый рейс, как на смерть. Снаряды рвались рядом, земля гудела, небо горело огнём. Но без таких рейсов фронт бы не выстоял.

Они с братом держались рядом: один – на одной машине, другой – на второй. Ехали друг за другом, поддерживая взглядом, криком, иногда, короткой улыбкой. Однажды судьба решила иначе. Бомба угодила прямо в кузов машины брата. Взрыв был такой силы, что железо разорвало в клочья, земля вздрогнула. Брата не стало в один миг. Отца контузило, отбросило, накрыло землей. Когда откопали, он уже ничего не слышал, только гул стоял в голове.

После госпиталя его комиссовали – фронт для него закончился. Вернулся он в родные края, молодой душой и телом, но старый глазами.

Больше в армию его не взяли, война для него осталась там, под Сталинградом, вместе с братом. А он вернулся домой— жить, работать, строить. Но в каждом его взгляде, когда он молчал у окна или долго глядел в одну точку, была та потеря. И мы знали: он несёт её в себе до конца. Но жизнь продолжалась.

Отец у нас был человек неспокойный. Не мог он жить, как все. У других всё просто: построил дом, обжился, дети пошли в школу, работа рядом – и так десятки лет. А отцу сидеть на месте было невыносимо. Год, два, максимум три – и всё, у него будто внутри загоралась лампочка: надо собираться и ехать дальше. Хоть и уважали его везде, хоть и уговаривали остаться, всё равно – поднимался, собирал семью, и снова с места в путь. Мы уже привыкли: только заведём друзей, только мать хозяйство наладит: куры, корова, свинья, огород, и опять бросай всё. Мать плакала, ругалась, но подчинялась. Мы тоже молча собирались.Так и жили.

Руки у отца были золотые. Он брался за любую работу – и всё получалось. Словно всю жизнь этим занимался. Высокий, плечистый, силы в нём было на десятерых. Был случай: сосед собрался менять рессору на машине «полуторке». Подкатил домкрат, суетится. Отец стоит рядом, смотрит и вдруг говорит:

– Спорим, я и без домкрата поставлю её на чурки?

Мужики засмеялись, давай спорить. Одни за, другие против. Шум, гомон. А отец спокойно подошёл, ухватился за бампер – и раз! Машина стоит на чурках. Мужики притихли, рты пооткрывали. Вот такой он был – сильный, упрямый, удивительный.

Когда я окончил третий класс, судьба в лице отца опять распорядилась по-своему. В городе, где мы успели немного обосноваться, отцу стало тесно. Ему предложили работу на мельнице-электростанции в колхозе «Путь Ильича». Колхоз выделил машину. Мы загрузили наш скарб: три кровати, два стола, да огромный шкаф, похожий на сказочного истукана. Уселись сверху на тюки с одеждой. Мать ещё сунула корзину с курицей. И вот, прощай, город. Опять в неизвестность.

Мельница стояла у речушки под названием Урунхайка. Речка маленькая, но упрямая: пробила ущелье и вышла на плато. Там и поставили мельницу. На самом узком месте русла соорудили плотину: вбили ряды лиственничных свай, скрепили железными распорками, засыпали камнем и землей. Сверху настелили бревна, доски – получился мост. У берега шлюз, от него канал к турбине. Вода шла по каналу, крутила жернова и динамо-машину. В плотине были и сбросы: огромные железные окна с тяжелыми заслонками. Крутишь колесо и вода с ревом рвется наружу.

Чуть ниже по реке стояли дома и сараи. Всё это – на ровном плато, пустом, голом. Трава там почти не росла, только одна старая ива возвышалась посреди, словно хозяйка. Наш дом и мельница были построены из глины, стены толщиной в метр, крыши крутые тесовые. В чердаках жили ласточки и летучие мыши: одни днем, другие ночью, не мешали друг другу. В доме две большие комнаты, потолки держались на толстых балках-матках. Русская печь с лежанкой стояла посередине, разделяя комнаты. В окна были прямо вмазаны стекла, без рам. Смотрелись они как глаза, которые глядели наружу и за всем наблюдали.

К дому были пристроены большие сени, плетёные и обмазанные глиной. С одной стороны, аккуратные поленницы, с другой, что-то вроде верстака и широкие полки. Метрах в четырёх стояли два сарая, тоже из ивы, обмазанные глиной. Держали там живность. А за сараями сразу начинался крутой яр, густо поросший кустарником, уходил вниз метров на десять. В ста метрах от построек протекала еще одна речушка, грохотала по камням, осыпающимся с высокой стены, к которой она прижалась. Ниже две реки сливались в одну и уносили свои воды далеко, в Иртыш, по пути собирая десятки ручьев.

За плотиной склоны сопок вспахали и засеяли: пшеница, рожь, подсолнухи и горох. Для меня десятилетнего мальчишки это был рай: молодой горох – ешь сколько хочешь. Я бродил далеко от дома, обследовал местность в радиусе пяти километров. Замечал норы сурков, сусликов, тушканчиков. Особенно любил наблюдать за лисами – их здесь было полно. Лисы ходили охотиться: мышей в этих местах не счесть.

Однажды недалеко от дома я наткнулся на конные грабли. От них осталась только станина и железные прутья, изогнутые полукругом для подбора сена. Прутья были крепкие, пружинили. Я сразу понял: хорошая сталь. Пришёл домой, выпросил у отца ключи, молоток, зубило и пошел разбирать. Целый день возился, руки до крови ободрал, железо всё в ржавчине, но два прута всё же открутил. Пришел домой довольный. Показал отцу. Он хитро посмотрел и спрашивает:

– Ну и для чего тебе это?

А я отвечаю:

– В хозяйстве пригодится.

На самом деле я уже знал: крайний прут, толстый, два сантиметра в диаметре, я собирался перековать в саблю. Кузня рядом с мельницей только укрепляла мою решимость.

Вечером мать звала нас ужинать. Мы с отцом умылись, сели за стол. Она увидела мои руки, все избитые, в крови, ахнула, запричитала. Принесла йод, намазала щедро— урок, мол, чтоб впредь не делал такое. Поужинав, я забился в угол с книгой.

Я читать любил. Так засяду – и всё, исчезаю. Мог не слышать, как зовут, кричат. Словно меня уносило туда, в тот мир, о котором в книге написано. Мать, бывало, подходила, подзатыльник даст, я аж не сразу понимал, где я. Потом в себя приходил, и она гнала меня помогать по хозяйству.

Дела заканчивались поздно, часов в одиннадцать. Отец останавливал электростанцию, свет гас. Мы ложились спать при керосиновой лампе, её тушили, темнота наступала такая, что казалось, даже звук не пробьётся. Я прятался под одеяло с головой и начинал мечтать. Мечты уносили меня в другие миры, в книги или придуманные мной истории. Под эти фантазии я засыпал, а они продолжались во сне.

Утром отец поднял меня рано, роса ещё не сошла. Он попросил показать, где лежат те самые грабли. Я спросил, зачем они ему, а он, улыбнувшись, ответил так же, как я вчера: «В хозяйстве пригодится». Вдвоём мы разобрали их быстро и перетащили всё под навес, где стояла кузня. Наступила середина июня, зерно прошлогоднее давно закончилось, мельница в основном простаивала. Динамо-машина большого внимания не требовала, срочной работы у отца не было, и я попросил его помочь мне расплющить прут. Отец удивился, но согласился.

Мы развели огонь в горне, разогрели уголь и принялись за дело. Сначала поправили прут: сделали его идеально прямым. Потом отец взял тяжелую кувалду и начал плющить железо. Сначала по одной стороне прошёлся, потом по другой, а когда металл остывал, то снова в огонь, нагревал его до ярко-малинового цвета. Я стоял у мехов, качал воздух, чтобы огонь не погас. Смотрел на отца с восхищением: как он легко управлялся с кувалдой, словно та и не весила ничего. Его большие огрубевшие руки взлетали вверх и резко опускались на раскалённый прут, а искры разлетались вокруг. Я боялся, что он перестарается, сделает пластину слишком тонкой, но отец и сам всё понимал. И, конечно, он давно догадался, для чего мне всё это было нужно.

Я с интересом прочитал книгу «Мамлюки». Там было подробно описано, как ковали сабли. С тех пор эти строки засели у меня в голове, каждый шаг я помнил наизусть. И вот теперь у меня появилась возможность воплотить книжное в реальность. Когда отец отбил пластину, я поблагодарил его и сказал, что дальше буду делать сам. Он кивнул: «Благодарность принята. Делай. Но только после того, как мы вместе закончим мою работу». Так и решили.

Весь день я помогал отцу. Качал меха, держал клещами заготовки, поливал ему голову и руки водой, когда было слишком жарко. К вечеру мы отправились на пруд купаться. Больше всего я любил залезать под водосбросы. Вода обрушивалась сверху, бурлила пузырьками воздуха и массировала всё тело. Иногда вместе с потоком падала рыба – мелкая била смешно, крупная – больно, аж дух захватывало.

Дома нас встретила мать с куриной похлебкой. На этот раз в кастрюле плавал злополучный петух, который довёл её до белого каления: заклёвывал кур и цыплят, бросался на людей. Вот и пришёл ему конец. Похлёбка вышла на славу – наваристая, с длинной домашней лапшой. Мы поели, разошлись кто куда. Я было взял книгу, но недолго почитал,мать попросила пригнать корову и бычка. Они паслись у слияния речек. Я натянул резиновые сапоги – там водились гадюки, – взял кнут и пошёл. Возни было немало. Бык упирался, не хотел домой идти, пришлось и кнутом щелкнуть, и побегать за ним. Но всё-таки пригнал. Развёл их по сараям, поставил ведро воды для мытья вымени, сказал матери, что всё готово к доению.