Ольга Цветкова – Рассказы 38. Бюро бракованных решений (страница 22)
– Тридцать. И он «Икосаэдр».
– Да хоть квадрат. Вы ж там ерундой маетесь. Ну какой еще ларингит? Мне соседка рассказывала, она лором работала…
– Менингит. – Я закипал. – Ямальский. Смертельный, хуже сибирской язвы. Бать, не начинай.
– Да это они нас специально по домам рассадили, чтоб теневую экономику ворочать.
– Какую… Ч-черт, пап, мне не до конспирологии сейчас. Ты хотел чего-то?
– Говорю: бросьте вы этих глупостей, Алексей Сергеич, приезжайте, я вам такой чай заварю, никакая болячка не будет страшна. Баньку растопим, самогонч…
– Пап, хватит! – рявкнул я. – Люди умирают. И если я не продолжу работать, то умрут
Меня понесло. Напряжение, страх, тревога – все вылилось на бедного моего папку, простого сельского мужика, который не виноват, что по миру гуляет зараза, а я, подпертый девятью с лишним миллиардами жизней, не могу дать осечку. Он не был виноват, что не болел почти никогда – то ли вирусы до деревни не добрались, то ли и правда здоровье у него бычье. Только от Ямальской смерти не помогал ни самогон, ни березовый веник, и мне было жутко оттого, что я не могу этого объяснить.
Он не был виноват. Это я, на беду свою, школу с золотой медалью окончил, в науку пошел…
– Ты это… Остынь там, – грустно ответил папа на мою тираду. – За дефекатором он день провел… Не надо так с папкой, жалеть потом будешь…
И отбился. Я даже «пока» сказать не успел. Сидел, стиснув зубы от бессилия, страха и злости.
Да уж. Умножая знания, умножаешь печали.
Гонка со смертью шла по всему миру. Ведущие биотехнологические лаборатории бились над проектом «Икосаэдр». Строили модели и прогнозы, редактировали гены и рецепторы фага, проводили направленные эволюции. Процент эффективности возрастал, но ученые тоже заражались и гибли. Уже сошли с дистанции лаборатории в Берлине, Хельсинки и Дубае. Одно нарушение техники безопасности – и Ямальская смерть за неделю выкашивает всю группу.
Где-то персонал таял постепенно. Люди заражались по одному-два и уходили доживать на карантин. Кто-то удаленно обрабатывал данные, пока оставшиеся в строю коллеги проводили их в «мокрых» лабораториях.
Все модели и базы, серотипы фагов, реактивы и протоколы реакций хранились в открытом доступе. Над проектом «Икосаэдр» работало восемь лабораторий в мире. С каждым месяцем их оставалось меньше. Когда проекты закрывали, данные их экспериментов служили на благо других. Мировое научное сообщество впервые всерьез объединилось. Коммерческие тайны, гонка инноваций – все это слетело с научного мира, как шелуха. Осталось главное – стремление спасти человеческие жизни.
Финансы государств текли в наши разработки, в снабжение больниц и в меры безопасности. Урезали почти до нуля не только военный сектор, но и космический. Ибо зачем он нужен, если нас не будет? Главное всегда остается на Земле.
Мы с Аней сидели на диване в обнимку. Василиса катала по полу цветастого плюшевого стегозавра. По «пленке» показывали меня – в аудитории у знакомого со школьных времен плаката: икосаэдр на пружинке с торчащими из ее основания ножками. Схематическое изображение бактериофага.
– Пусть вас не пугает слово «вирусы», – вещал я с окошка записи видеоконференции. – Не все они вредны для человека. Бактериофаги действуют исключительно на бактерии. Эти организмы – природное оружие. Фаги миллионами лет паразитировали на бактериях, разрушая их. Залог их выживания – способность заражать тот самый менингококк. Поэтому мы и делаем ставку на вирусы там, где не работает ни один из антибиотиков.
– Но в чем сложность? – спросила из другого окошка репортерша. – Почему Ямальскую смерть еще не победили, если такие вирусы уже существуют?
– У природных фагов ограниченная эффективность. Пятьдесят процентов или около того. Фаги не всегда прикрепляются к оболочкам, не всегда разрушают клетки, не всегда размножаются после проникновения… Полная гибель клеток-хозяев не в их интересах. Логика проста: если исчезнут бактерии – не на ком будет паразитировать, и вирусы вымрут вместе с ними. Наша задача – увеличить сродство рецепторов и агрессивность воздействия на клетки. Чтобы уничтожить менингококк на все сто.
– А почему не начать лечить ими людей уже сейчас? Ведь это может сработать? Хотя бы на пятьдесят процентов?
– Невозможно. Необходимо добиться полного уничтожения менингококка по всем рецепторам-мишеням. Даже если в организме останется один процент бактерии, она размножится заново и все равно заберет у человека жизнь. Не говоря о возможности мутаций, способных еще сильнее усугубить проблему, как это было с антибиотиками. Выпускать недоработанный препарат бессмысленно, выйдет пустышка – то же самое, что лечить этот менингит аспирином. А иммунитета фаги не дают, человеческий организм никак не задействуется при лечении ими.
– Но почему вы так уверены, что это сработает?
Я-на-экране и я-на-диване вздохнули почти синхронно – и одинаково устало.
– Бактериофаги решили кризис синегнойной палочки. Помните, десять лет назад было много вспышек внутрибольничных инфекций, которые не лечились антибиотиками? Именно тогда традиционную химию заменили модифицированные бактериофаги.
– Первые исследования, гм, бактериофагов упоминаются еще в двадцатом веке. Почему их не применяли?
– Применяли. Они долгое время применялись как дополнительная терапия. И сдерживали кризис антибиотикорезистентности. А вот модифицировать их стали не так давно.
– Но… Что мешало делать это раньше?
– Геном бактериофагов большой. До полусотни тысяч пар нуклеотидов. Для сравнения, первые рекомбинантные векторы для генной терапии составляли около десяти тысяч. С построением геномно-протеомной модели стало на несколько порядков проще выделять гены-мишени для модификаций и прогнозировать их влияние на рецепторы и жизненный цикл фагов.
Даже через «пленку» было видно неудовольствие в глазах девушки-репортера. Я подумал, что меня опять занесло.
– Спасибо. У нас в гостях был Алексей Сергеевич Евдокимов, руководитель проекта «Икосаэдр» в России. Помните: ученые ведут разработки лекарства от атипичного менингита. Скоро мы покончим с Ямальской смертью. Главное – сохраняйте спокойствие и соблюдайте меры безопасности. До новых встреч!
«Не так уж скоро и покончим», – безрадостно подумал я, сжав руку Ани.
Передача закончилась. Так неуместно и дико цветастым конфетти посыпалась с экрана реклама газировки с девушками в бикини и парнями на игрушечных великах – возрожденной модой начала века. Я поморщился.
– Звук ноль.
«Пленка» стихла. Не в силах смотреть на фонтаны пены и купальники кислотных расцветок, я закрыл глаза и положил тяжелую голову на колени жены.
– Леша, говори попроще, – сказала она, перебирая мне волосы. – Не знаю… как-нибудь на пальцах. А то ты сыплешь терминами: нуклеотиды, резистентность, рекомбинация… Люди вроде твоего папы тебя поймут?
Я скрипнул зубами.
– Пусть хоть немного подумают. Они сидят дома, пялятся в пленки и гоняют дронов по пять раз в день. Почему моя шестилетняя дочь различает динозавров по скелетам, а взрослые дядьки верят в тупую конспирологию?
Аня вздохнула и прижала к моей щеке прохладную ладонь.
– Про дядек не знаю, но у Василисы очень умный папа.
– Да брось. – Я улыбнулся, борясь с дремотой. – Мама умнее…
За закрытыми глазами замелькали полосы и пятна. Мерещились икосаэдры с лапками, пробирки и чашки с мазками клеточных колоний. Алыми клеймами на них отпечатывались буквы: A, C, G, T – вереница их, перемешанных в случайном порядке, тянулась до горизонта, свивалась в клубок, укладывалась в узор из мозговых извилин, потом разваливалась – и я находил себя посреди лаборатории, открывал крышку центрифуги, а оттуда глядели налитые кровью глаза ямальского мамонта. Шерсть клоками слетала с его хобота, над центрифугой взвивалась куча мух, а острый бивень, кишащий патогенами, вонзался мне под ребра.
– Пап! Давай играть! – Василиса врезалась в меня, тыкая в бок острыми кулачками. – Диплодок! Диплодок, диплодок!
Я сполз с дивана, и дочка запрыгнула мне на спину. Я пошатнулся и понес ее по гостиной.
– …Получилось! – задорно крикнул Олег Марченко за соседним столом, выводя на экран картинку с электронного микроскопа.
– Что?!
Мы все кинулись к нему. Олег показывал на картинку с менингококком, облепленным фагами.
– Рано, господа, рано, – осадил он нас. – Но мы добавили две мишени-рецептора. Наш фаг быстро учится. Проверим на неделе, эффективность должна повыситься процентов на… десять?
– Где-то так, – кивнул Свинтицкий. – И сколько нам осталось мишеней?
– Если б я знал… Не меньше пяти, думаю.
– Работаем дальше. Видели, в Сан-Паоло модель третьего рецептора нашли? Гоша, прогонишь ее? Сетка должна выдать целевую структуру. Сегодня начнем проектировать.
– Уже в процессе, – отозвался Гоша Арбелян, подходя к дисплею своей машинки. – Белковую структуру уже построил, сейчас она ее обратно в генетическую перегоняет. К вечеру закончит, завтра можно будет начать синтез.
– Отлично, – сказал я. – Олег, это у тебя серия «бета-три»?
– Ага.
– Давай ее сюда. Посею на колонии, завтра оценим эффективность.
Мы сновали по лаборатории, как муравьи. Кто-то нарабатывал титры на вирионном амплификаторе, кто-то рассевал культуры менингококка, кто-то крутил на дисплеях модели и коды, переводя пространственную структуру рецепторов фага на язык нуклеотидных последовательностей.