Ольга Триллинг – Кира (страница 2)
Позже. Позвоните через два-три дня.
Рим медлил возвращаться в комнату. Положив трубку, он потер лоб, как будто это могло помочь осмыслить сказанное мамой Артёма.
Что же это?! Дня три тому назад по двору металась женщина из соседнего дома и кричала, просто жутко кричала. Можно было только разобрать: «…меня и детишек моих тоже. Тоже забирайте. Всех, всех нас тоже…»
Дверь комнаты резко распахнулась. Кира вопросительно посмотрела на Рима:
– Ну что он, едет уже?
Рим взял Киру за плечи, прижал ее к себе.
– Кира…
– Что-то случилось? – спросила Кира. Но она уже все поняла.
В комнате стояла тишина.
– Ребята, – сказал Рим. – Ребята… Артёма сегодня утром арестовали.
За спинами стоявших группой товарищей, положив голову на стол, заплакала «прекрасная Елена».
Все знали, что с первого курса эта девушка с дивными зелеными глазами была влюблена в Артёма. Елена на курсе слыла красавицей. Высокая, тонкая с пышной копной рыжих волос она действительно была неотразима. Особую женскую прелесть источала ее пластичная эмоциональность.
Как-то сразу же определился ее талант портретистки. Сделав однажды набросок профиля Киры, она заставила восторженно ахнуть весь курс. Набросав эскиз сангиной несколькими штрихами, она сумела передать самые характерные черты своей подруги.
– Ты лирик, – сказал ей тогда Артём, – это восхитительно – то, что ты набросала. От этого клочка бумаги исходит тепло. Она у тебя живая!
Кто бы мог представить тогда, что эти слова значили для Елены. Она излучала счастье. Внимание Артёма окрылило ее. Он же, оказывая знаки внимания сокурснице, оставался только добрым товарищем, и прекрасная Елена, отчаявшись добиться ответного чувства, с головой ушла в учебу.
Она занималась словно одержимая, неожиданно найдя для себя интересную, как считала сама, тему. Елена решила писать «Галерею Героев». «Подавление мятежа белогвардейцев в городе военных моряков» выделило целую группу героев-комиссаров. Вот их-то портреты и писала Елена. Такое патриотическое рвение молодой студентки было отмечено выставкой ее работ, которая прошла успешно. Артём тоже посетил выставку. Он долго ходил молча по залу, около некоторых портретов останавливался ненадолго и как-то постепенно мрачнел.
– Ну что, Артём? Скажи, что ты думаешь, – спрашивала встревоженно Елена. – Я не знаю, удалось ли мне передать в этих лицах силу их характера? Мне кажется, какой-то свет излучают эти лица. Просто невозможно не восхищаться ими!
Артём внимательно посмотрел на Елену, разгоряченную коротким монологом.
– Особый свет, говоришь? Что-то вроде искры божьей?
– Ах, Артём. Какая тут божья искра? Я же не апостолов писала, – возмутилась Елена.
– Да, конечно. Какие уж тут апостолы? Тут, пожалуй, больше дух демона…
– Не пойму тебя, Артём. Что ты имеешь ввиду?
А, собственно, почему бы и нет? Демон восстал против Бога. Он поистине дух мятежный, и мне это больше по сердцу, чем боговы постулаты: «не возжелай», «не противься»…
– …не убий! – добавил Артём.
– Да, «не убий» – это тоже одна из заповедей.
– О чем спор? – прервал их разговор незаметно подошедший к ним Яков Телегин. – О боге?!
Елена вскинула голову и довольно резко ответила:
– Все больше о дьяволе! – и стремительно ушла.
– Чего это она, а? – спросил Яша, заглядывая в лицо Артёма.
– Ничего особенного, просто дебатировали.
– Ты бы поменьше философствовал, – посоветовал всегда холодно улыбающийся Яков.
Он был вездесущ, этот Яков. Всегда появлялся неожиданно в самый разгар спора. Его опасались и между собой звали Ухом.
По каким-то только студентам известным каналам открылось, что брат Уха занимал высокий пост в системе НКВД. Сам Яков об этом никогда не говорил.
Активный комсомолец, он любил выражаться высокопарно, всегда рьяно выступая на собраниях, клеймил всякого рода буржуазные происки в виде попыток подражания западным образцам одежды или, не дай бог, стиля жизни вообще. Сам ходил подчеркнуто просто одетым: русская косоворотка навыпуск, подпоясанная узким ремешком, рабочие ботинки и в холодную погоду морской бушлат. Особенной деталью в его гардеробе была кепка, которую он носил по-ленински. Шляпа на голове мужчины вызывала в Якове раздражение, поскольку являлась признаком выражения буржуазной морали. Он всегда подчеркивал свое пролетарское происхождение и гордился им. Студентом Яша был слабым, с наукой не в ладах, но важно ли это для истинного комсомольца, пламенного борца за коммунистическое будущее страны, сбросившей с себя оковы капитализма?!
Артём прищурил глаза и неожиданно спросил Якова:
– Яша, а вот ты, как ты относишься к Людвигу ван Бетховену?
– Что? – Яков обескураженно посмотрел на Артёма и, медленно собираясь с мыслями (думать для него было не так просто), произнес:
– Я не переношу все, что приходит из-за границы. Я ненавижу буржуазных приспешников.
– Ах, какая жалость, – посетовал Артём. – Ведь это один из самых любимых композиторов товарища Ленина.
Посеревшее лицо Якова он уже не видел. Резко развернувшись, Артём ушел с выставки.
Глава 2. Рим
Рано утром Рима разбудил телефонный звонок. Наспех натянув рубашку, он выскочил в коридор.
– Доброе утро, Рим, – он узнал голос мамы Артёма и облегченно вздохнул.
– Наконец-то! – сказал он в трубку. – Ну, что нового? Отпустили?
– Рим, Римушка, нам надо встретиться. Я буду в двенадцать часов подле Петропавловской крепости. Там всегда многолюдно. Буду тебя ждать.
На Васильевский остров надо было ехать трамваем с двумя пересадками. Рим посмотрел на часы: «Ого, уже девять часов. Ну и заспался я сегодня!»
Всю ночь они с Кирой не могли уснуть. Тревога за друга не давала сомкнуть глаза, и только к утру, устав от бесплодных предположений и размышлений, они оба как будто провалились в темноту, неожиданно заснув.
Июль в Ленинграде выдался в этом году на славу. Вопреки обычной дождливой погоде, характерной для всех портовых городов севера, стояла необычная жара. Солнце щедро дарило тепло, стараясь прогреть и просушить к осени вечно промокшие мосты и набережные, великолепно окаймляющие городские каналы. Все в природе наслаждалось этим неожиданным теплом.
Сидя в трамвае, который резво бежал по Невскому проспекту, Рим щурился от яркого солнца и размышлял, разглядывая едущих в вагоне людей. Вот эта симпатичная улыбчивая девушка, о чем она думает сейчас? Как дальше сложится ее судьба? Будет ли она счастлива? Или этот молодой человек, уткнувшийся в книгу. Чем он занимается?
Рим смотрел на пассажиров, спокойно входящих и выходящих из трамвая. Они были вежливо предупредительными. Или вот эти дети. Они создавали особое ощущение счастья и покоя, и Рим думал, как здорово все же жить в этом прекрасном городе, который воплотил в себе талант и трудолюбие многих простых людей, создавших такую красоту, как этот монументальный Исаакиевский Собор или неповторимый по красоте Храм Спаса на Крови, стремящийся ввысь пятью куполами, как эти изумительные фрески на соборе, великолепно вписывающиеся в его архитектуру. Их потрясающая гамма красок сочетается с самой природой, а фрески придают легкость и изящество этому огромному сооружению. Воздух и вода легли в основу проектов первых архитекторов, создавших каменное кружево мостов и зданий.
Рим хорошо помнил прогулки с отцом по Петрограду не иначе как пешком. Они вместе прошагали не один километр, останавливаясь каждый раз у Исаакия, добирались до стрелки Васильевского острова и молча любовались величием Ростральных колонн, словно выросших из гранита набережной, чтобы подпереть провисшее облаками небо.
Эх, отец! Мысли Рима унеслись в то далекое детство, которое он вспоминал, уже будучи взрослым, с необыкновенным волнением и нежностью. Отец Рима Аркадий Грановский был человеком незаурядным. Преподаватель университета, великолепный лингвист, любимец студентов, он обладал мягким баритоном, пел русские романсы, аккомпанируя себе на рояле. Он был замечательным собеседником. Революцию принял сразу, хотя был сторонником Плеханова и поддерживал его идею о необходимости хотя бы начального образования у крестьянской и рабочей среды.
– Нет, батюшка вы мой, – говорил он своему другу Дмитрию Распопову. – Нельзя делать революцию, вооружая серую и необразованную массу, иначе восстание превратится в злостное истребление имущего класса, и удержать их будет невозможно никакими силами. Позже, когда революционные события ураганом пронеслись над Россией, оставив на своем пути кровавый шлейф, профессор Грановский впал в глубокую депрессию. Он сидел часами в своем кабинете, не прикасаясь ни к книгам, ни к еде, которую осторожно, как больному, приносила ему жена.
Когда его однажды пришел проведать давнишний друг Дмитрий Распопов, весь искрящийся от радостного возбуждения, отец как бы проснулся. Он внимательно слушал Дмитрия, ставшего во главе комиссии по борьбе с контр-революцией, попил даже с ним горячего чайку. От подарка – комиссарского пайка, в который входила буханка хлеба, пачка сахара и пачка чая – решительно отказался и после ухода Дмитрия возбужденно ходил по комнатам, ведя какой-то внутренний диалог с воображаемым оппонентом.
Рим хорошо помнил, что уже позже, вернувшись к преподавательской работе в университете и посещая всякого рода собрания, он как-то, сидя рядом с женой, говорил взволнованно: