Ольга Толстова – Странное рядом (страница 3)

Обойдя небольшой пруд, они сворачивали вглубь территории, а потом по мощёной красной и жёлтой плиткой дорожке выходили к мини-зоопарку. Здесь жили пёстрые куры во главе с бесконечно наглым и беспринципным петухом, вечно косящим налитым кровью глазом; три бурые овцы, меланхоличные и ленивые; и кролики. Маленькие, белые, пушистые комочки, которых Анюта любила больше всех остальных животных.

Кролики покорно позволяли себя гладить, грызли протянутую им морковку и иногда смешно чесали задней лапой короткие розоватые уши. В красных глазках зверьков не отражалось никаких эмоцией, кроме довольства.

Так они с Соней и Анютой провели несколько летних светлых дней – среди сосен и кроликов…

Фёдор пришёл в себя, всё ещё сидя на краешке кровати, но упёршись локтями в колени и поддерживая голову руками. Перед глазами у него плыли бурые пятна на подоле халата, тонкая струйка крови ещё ползла по правой ноге. Приподняв голову, он увидел кролика, стоящего на задних лапах, уперев передние в бока, как деревенская баба, и лыбящегося глумливо и нагло. Зубы у него были крепкие, жёлтые, острые. Между ними дрожал бледно-розовый язык. Шерсть вокруг пасти была измазана тёмной кровью.

Кролик сделал шаг к кровати, угрожающе сомкнул челюсти, откусив кончик собственного языка. Фёдор не боялся мелкого зверька, знал, что сможет и шею ему свернуть, если придётся, но что-то иное, далёкое и по-настоящему пугающее шевельнулось в памяти. Улыбка кролика стала ещё более зловещей.

– Каре на шестёрках, – произнёс тихий мужской голос неизвестно откуда. И кролик сник, поскользнулся на лужице подсыхающей крови, шлёпнулся на пушистую попу и заревел как трёхлетний ребёнок.

Фёдор слабой рукой нащупал свои карты и подтянул: открылась последняя. Пиковый король, стрейт-флаш. Брошенные на постели карты кролика были перевёрнуты, четыре шестёрки блестели в лунном свете то сильнее, то слабее – в ритме с громкими всхлипами пушистого игрока.

– Ну… будет тебе, – неловко произнёс Фёдор. Хотя кролик только что недвусмысленно ему угрожал, горький плач зверька рвал бы сердце любому, у кого оно есть.

– Итак, партия сыграна, – сказала синяя лошадь, отрываясь, наконец, от стены. – Ставки сделаны, ставок больше не будет. Мы проиграли всё, что есть.

Фёдор потёр глаза ладонью: поскорей бы дурацкий сон уже закончился. Сколько можно… А луна светит всё ярче и не двигается вовсе, будто и время застыло.

Открылась дверь, и вошёл ещё один гость: тёмный лицом, наряженный в балахон, что горел в лунном свете золотом и киноварью; покачал головой и сел в тени на место лошади. Заговорил:

– Теперь сыграй со мной. Только не в покер.

– Во что будем играть? – Фёдор задал вопрос осторожно. Сердце нехорошо замерло, когда появился этот четвёртый, будто было в последнем госте что-то зловещее – ещё больше, чем в остальных.

– В пьяницу, – ответил тот и представился:

– Меня зовут Бен.

– Бен, это Данила, – машинально произнёс Фёдор. – Ай нид хелп.

– You do, – кивнул собеседник, доставая из воздуха ещё одну колоду. Эти карты были вовсе не новыми, нет – потёртыми и грязными, с оторванными уголками, с подтёками и даже следами от сигаретного пепла. Если ты хозяин таких карт, то уже давно выучил, какие метки на какой стоят, где туз, а где шестёрка.

– Этой колодой только мухлевать, – слабо возразил Фёдор. Сердце теперь, напротив, забилось слишком часто, предчувствуя беду.

Бен лишь усмехнулся и стал раздавать карты.

– Правила знаешь? – спросил он.

Шум, пыль, горят огни на кране, тьма, крик, руки не удержать, нет, только, смерть ходит по краю, я знаю, что вспомнить, не это, прочь, прочь, прочь, прочь… эту партию мне не выиграть, не отыскать другую дорогу, не выбрать путь на развилке, удар, падение, ужас и пустота.

– …Правила знаешь? – насмешливо спросил Жердь.

– Не хуже тебя, – огрызнулся Федя, а сам быстро в голове собрал всё, что помнил про пьяницу. Игра была простой. Правилам их – его и Борьку, научил дед. Не его или Борькин дед, а общий, вечно сидящий на завалинке крайнего дома, мнущий жёлтыми пальцами беломорины и кидающий их в сторону, когда те ломались.

На руке у деда был потускневший тёмно-синий якорь, но все знали, что никогда старик в море не был. Зато много помнил историй о других вещах, которые обсуждать с малолетками обычно не принято. А он всё равно такое рассказывал, поэтому пацаны и любили сидеть рядом, вдыхать запах плохого табака, сочащийся из разломов папирос, и слушать истории, в которых далеко не всё тогда понимали.

Пьяница был простой игрой. Главное, помнить, какая карта какую бьёт. Решала всё удача, а удачи Феди было не занимать. У него был друг, было бесконечное лето и далёкое третье «первое сентября» впереди.

– Кто проиграет, – презрительно сморщился Жердь и сплюнул, дружбаны его при этом загоготали отчего-то, – тот на шухере будет стоять, пока мы на стройке шаримся. Поняли, мелюзга?

Федя тут же кивнул головой. Борька помедлил, почесал затылок, а потом махнул рукой: была не была…

Они тогда утёрли нос Жердине и его прихлебателям. Стоять на шухере не пришлось…

Медленно расступалась тьма, он, наконец, увидел очертания всех предметов в палате, не только тех, на которые падала лунная дорожка. Разглядел белую шторку на окошечке двери, две непустые кровати напротив, шкаф с одеждой, плафоны на потолке. Вспомнил, что иногда по вечерам лампы там дёргаются и журчат, стонут, хрипят и гудят, как будто им вот-вот придёт конец.

– Ты выиграл, – сказал Бен. Ни капли огорчения в его голосе не было.

Фёдор помолчал, понимая уже, что никакой это не сон. Нужно спросить что-нибудь, пока гости ещё здесь – Нео, уставившийся на луну, синяя лошадь, жующая простыню на одной из чужих кроватей, и кролик, снова беленький и чистенький, мирно спящий на тумбочке. А главное – этот последний, самый странный, неузнаваемый.

– Что я ставил всё это время? – собравшись с мыслями, спросил Фёдор.

– То, что ты не захотел бы вспоминать, – ответил Бен. – Выиграли бы они, ты бы вспомнил плохое.

– Но выиграл я.

Бен кивнул:

– Да. Нашёл дорогу в своих мыслях. Ну что ж, честная победа.

– Но как я это сделал?

Тот усмехнулся:

– А тебе не всё равно?

Фёдор кивнул и задал следующий вопрос:

– А у тебя я что выиграл? – и сам зашёлся от собственной наглости, но продолжал, пока высшие силы его не заткнули. – Я чую, что-то ещё, кроме детской игры. Что-то большое.

Он обвёл глазами палату: почему он здесь? Этого он как раз не вспомнил.

– Ты вылечишь меня? – спросил он наугад. – Таков мой выигрыш?

– Я не целитель, – медленно произнёс Бен. – Ты выиграл не это.

– Так что же? – резко произнёс Фёдор и почувствовал, наконец, как холод от кафельного пола проникает через босые ступни и поднимается выше по телу. Его уже всего знобило. Подобрав ноги, он заполз обратно под одеяло.

– Возможность умереть человеком, а не амёбой, – ответил гость. – У тебя рак мозга, неоперабельный. Сегодня твоя последняя ночь.

Фёдор понимал, что должен испугаться или прийти в отчаянье, но лишь принял информацию к сведению. Как будто она была отдельно, и он сам – отдельно. То ли дело вещи, о которых он вспомнил, вот они действительно что-то значили.

– Завтра случится невозможное, необъяснимое наукой чудо: когда твоя семья придёт к тебе, ты узнаешь их лица и сможешь попрощаться, – Бен глянул на него из темноты, глаза его теперь светились как у кошки.

И, помедлив, повторил:

– Я не целитель. Я ангел хосписов.

Четвёрка гостей вышла в коридор, спустилась по лестнице в гробовом молчании и выползла в больничный двор, залитый луной. Лошадь, Нео и кролик сбились в кружок и шептались о чём-то, пока ангел, вытянувшись в струну, смотрел в небо.

Тело Бена, что он получил после смерти, старело, но медленно. И лицо – лицо было другим. Но история коротенькой жизни как будто сохранялась где-то, перейдя и на это новое тело. «Метки» на нём оставались теми же – шрам над ключицей, ожог на левой ступне и незаживающая до конца рана в животе, из которой торчал призрачный металлический прут. Заметить его можно было только в свете луны, так что Бен при людях держался от неё подальше, потому и оставался тёмен лицом.

– Шеф, пора и честь знать, – напомнила лошадь, вдоль нашептавшись с остальными.

Бен и Нео уселись на неё верхом, а белый кролик решил спрятаться от ночного холода в кармане плаща Избранного.

– Ты смухлевал, – обвиняющее проржала лошадь, прядя ушами, отталкиваясь от бетонных плит больничного двора и взлетая вверх, к свету луны.

– Я же проиграл, – спокойно ответил ангел. – Где ты видела такой мухлёж?

– Вот я и удивляюсь. Ты смухлевал, чтобы проиграть. Он не вспомнил тебя.

– И что с того?

– Он не попросил у тебя прощения.

– Он не виноват, – медленно произнёс Бен, щурясь на полную луну, как иные – на солнце. – Я поскользнулся, он не смог удержать. Мы были детьми. Я сам пошёл на эту стройку, мог ведь и отказаться.

Лошадь фыркнула, но ничего не сказала.

– То-то он удивится, что лучший друг к нему не заглянул напоследок, – холодно произнёс Нео, обратив чёрные очки к луне.

– Не удивится, – ответил Бен. – В глубине души он знает, что друг не может прийти, пусть и не помнит почему. И хватит об этом.

Белый кролик высунул голову из кармана и пропищал, не раскрывая пасти:

– Поступило сообщение. Летим десять километров на запад, вслед за последней звездой, а дальше – на юг.