Ольга Токарчук – Веди свой плуг по костям мертвецов (страница 24)

– Как это случилось? – спросила я, осмелев от наступающей Тьмы, и указала пальцем на ее ортопедический воротник.

– Дегенерация шейных позвонков, – пояснила Пепельная таким тоном, словно речь шла об испорченной бытовой технике. – Наверное, голова у меня слишком тяжелая. Так мне кажется. Слишком тяжелая голова. Позвонки не выдерживают нагрузки и – хрусть-хрусть – дегенерируют.

Пепельная улыбнулась и подлила мне своего ужасного чая.

– А вы не чувствуете себя одинокой? – спросила она у меня.

– Иногда.

– Я вами восхищаюсь. Я бы хотела быть такой, как вы. Вы мужественная.

– Ой нет, я совсем не мужественная. Хорошо, здесь есть чем заняться.

– Мне без Агаты тоже не по себе. Мир тут такой огромный, такой необъятный, – она подняла глаза и несколько секунд испытующе смотрела на меня. – Агата – моя жена.

Я заморгала. Никогда раньше не слышала, чтобы одна женщина говорила о другой – «моя жена». Но мне это понравилось.

– Вы удивлены, да?

Я на мгновение задумалась.

– У меня тоже могла бы быть жена, – убежденно ответила я. – Лучше жить с кем-то, чем в одиночестве. Легче идти вместе, чем поодиночке.

Пепельная не ответила. Разговаривать с ней было трудно. Наконец я попросила дать мне почитать одну из ее книг. Какая пострашнее. Она пообещала, что попросит Агату привезти. Опускалась Тьма, свет Пепельная не зажигала. Когда мы обе совсем утонули в потемках, я попрощалась и вернулась домой. 

Теперь, зная, что домами снова занимаются их хозяева, я с удовольствием уходила все дальше и дальше, продолжая называть эти вылазки обходами. Расширяла свои владения, точно одинокая Волчица. С облегчением оставляла позади дома и дорогу. Углублялась в лес и могла бродить по нему бесконечно. Звуки отступали, лес казался огромным уютным омутом, в котором можно укрыться. Он убаюкивал мои мысли. Там мне не приходилось стесняться наиболее досаждавшего мне Недуга – плача. В лесу слезы могли течь, промывая глаза и улучшая зрение. Вероятно, поэтому я видела больше, чем те, у кого глаза сухие.

Сперва я заметила отсутствие Косуль – они исчезли. А может, трава была такой высокой, что скрывала их рыжие, дивной красоты спины? Это означало, что Косули уже принесли потомство.

В тот же день, когда я впервые наткнулась на Деву с малышом, красивым пятнистым Козленком, я заметила в лесу Человека. Довольно близко, хотя он меня не видел. У него был рюкзак, зеленый, с внутренней рамой – такие делали в семидесятые, и я подумала, что это Человек примерно моего возраста. Собственно, так он и выглядел – старым. Лысый, а на лице седая щетина, короткая, наверное подстриженная при помощи дешевого китайского триммера, какие продаются на рынках. Слишком просторные вылинявшие джинсы некрасиво обвисли сзади.

Человек шагал по дороге вдоль леса – осторожно, глядя себе под ноги. Видимо, поэтому к нему удалось подкрасться так близко. Дойдя до перекрестка, куда стаскивали срубленные ели, он снял рюкзак, прислонил его к дереву, а сам углубился в лес. Картинка в бинокле была размытой, нечеткой, поэтому я могла только догадываться, чтó он там делает. А он склонялся к земле, ковырялся в лесной подстилке. Можно было бы подумать, что это грибник, но для грибов еще рано. Я наблюдала за ним около часа. Мужчина сидел на траве, ел бутерброды и что-то записывал в тетрадь. Потом примерно полчаса лежал навзничь, заложив руки за голову, и смотрел в небо. Затем подхватил свой рюкзак и скрылся в чаще.

Из школы я позвонила Дэну – сообщить новость. Мол, по лесу ходит какой-то чужак. Еще рассказала, чтó говорили люди в магазине Благой Вести. Если им верить, то Комендант был замешан в перебросе террористов через границу. Неподалеку отсюда якобы поймали каких-то подозрительных субъектов. Но Дэн отнесся к этим сенсациям довольно скептически. Мне не удалось его убедить, что, возможно, тот, кто бродит по лесу, что-то скрывает. А вдруг у него там оружие спрятано?

– Не хочу тебя разочаровывать, но дело, наверное, закроют, потому что не обнаружили ничего, что позволило бы выдвинуть какие-то новые версии.

– Как это? А следы Животных вокруг? Это Косули столкнули его в колодец.

Наступила тишина, а потом Дэн спросил:

– Зачем ты всем рассказываешь об этих Животных? Тебе же все равно никто не верит, и говорят, что ты немного… ну, в общем… – он запнулся.

– Чокнутая, да? – подсказала я.

– Ну да. Зачем ты об этом болтаешь? Ты же понимаешь, что это невозможно, – сказал Дэн, и я подумала, что им в самом деле нужно все это четко объяснить.

Я возмутилась. Но потом, когда прозвенел звонок на урок, быстро сказала:

– Следует говорить людям, чтó они должны думать. Я не могу поступить иначе. В противном случае это сделает кто-нибудь другой.

Я не очень хорошо спала той Ночью, зная, что неподалеку от дома бродит какой-то незнакомец. Известие о том, что следствие, возможно, прекратят, тоже отозвалось щемящим чувством тревоги. Как это «закрыть»? Так, сразу? Не проверив все версии? А эти следы? Приняли ли они их во внимание? Ведь погиб Человек. Как это «закрыть», черт побери?

Я впервые с тех пор, как поселилась здесь, заперла двери и окна. Сразу стало душно. Я не могла уснуть. Было начало июня, Ночи уже стояли теплые и душистые. Я чувствовала себя так, будто меня живьем замуровали в котельной. Прислушивалась, не ходит ли кто-нибудь возле дома, гадала, чтó там может шелестеть, подскакивала от каждого шороха. Ночь раздувала самые тихие звуки, превращая их в кашель, стоны, голоса. Пожалуй, я испытывала ужас. Первый раз за все то время, что живу тут.

На следующий день утром я увидела того самого Человека с рюкзаком – он стоял возле моего крыльца. Сначала я помертвела от страха, и рука сама потянулась к тайнику с газовым баллончиком.

– Добрый день. Простите за беспокойство, – сказал он низким баритоном, от которого завибрировал воздух. – Я хотел бы купить немного молока от вашей коровы.

– Коровы? – удивилась я. – Молока от коровы у меня нет, есть из «Лягушки»[14], подойдет?

Он был разочарован.

Сейчас, днем, он показался мне довольно симпатичным. Газовый баллончик без надобности. Незнакомец был одет в белую льняную рубашку с воротничком-стойкой, такие носили в старые добрые времена. При ближайшем рассмотрении оказалось, что он вовсе не лыс. На затылке оставалось немного волос, которые он заплетал в маленькую тоненькую косичку, напоминавшую не слишком чистый шнурок.

– А хлеб вы печете сами?

– Нет, – удивленно ответила я, – тоже покупаю в магазине, внизу.

– А… Ну ладно, давайте.

Я уже было отправилась на кухню, но обернулась, чтобы сказать:

– Я вас видела вчера. Вы спали в лесу?

– Да, я там ночевал. Можно, я присяду? Кости немного ноют.

Он выглядел рассеянным. Рубашка на спине была зеленой от травы. Видимо, во сне вывалился из спальника. Я тихонько хихикнула.

– Может, кофе выпьете?

Он решительно махнул рукой.

– Я кофе не пью.

Похоже, особой сообразительностью он не отличался. Иначе понял бы, что дело не в его кулинарных симпатиях или антипатиях.

– Тогда, может, угостить вас пирогом? – я кивнула на стол, который мы с Дэном недавно вынесли на улицу. Там лежал пирог с ревенем, я пекла его позавчера и уже почти весь съела.

– А туалетом можно воспользоваться? – спросил незнакомец таким тоном, как будто мы торгуемся.

– Конечно, – и я пропустила его в дом.

Он пил кофе и ел пирог. Звали его Борис Шнайдер, но свое имя он произносил забавно, протяжно – «Боороос». Так я его и назвала. Говорил Борос с легким акцентом, как на восточных окраинах Польши, и довольно быстро выяснилось, почему. Он был родом из Белостока.

– Я энтомолог, – сказал Борос, жуя пирог. – Занимаюсь одним жуком, реликтовым, редким и очень красивым. А вы знаете, что живете в месте, которое является самой южной точкой ареала обитания Cucujus haematodes, плоскотелки красной, в Европе?

Я не знала. И, честно говоря, обрадовалась, как будто это был новый член нашей семьи.

– А как эта плоскотелка выглядит? – поинтересовалась я.

Борос протянул руку к потрепанному брезентовому мешку, осторожно вытащил оттуда пластмассовую коробочку и сунул мне под нос:

– А вот так.

В прозрачной коробочке лежал мертвый Жук. Небольшой, коричневый, в общем обычный. Мне случалось видеть очень красивых Жуков. А в этом не было абсолютно ничего особенного.

– А почему он мертвый? – спросила я.

– Только не думайте, что я из тех любителей, которые убивают насекомых, чтобы превратить их в экспонаты. Я его нашел уже мертвым.

Я пристально посмотрела на Бороса, пытаясь угадать, чем он болен.

Энтомолог внимательно осматривал мертвые стволы, трухлявые или срубленные, и искал личинок Плоскотелки. Подсчитывал их количество. Классифицировал и результаты заносил в тетрадь, на обложке которой значилось: «Распространение в лесах Клодзкого графства[15] некоторых видов сапроксильных жуков, занесенных в реестр приложений II и IV Директивы по биотопам Европейского Союза, и предложения по их охране. Проект». Я очень внимательно прочитала название, и это избавило меня от необходимости заглядывать внутрь.

Борос уверял, что Гослес совершенно не отдает себе отчета в том, что статья 12 Директивы обязывает членов Евросоюза разработать систему охраны биотопов и препятствовать их уничтожению. Чиновники позволяют вывозить из леса деревья, в которых Насекомые откладывают яйца. Вылупившиеся личинки в результате оказываются на лесопилках и древкомбинатах. От них и места мокрого не остается. Они погибают, и никто этого не замечает. А следовательно, и виновных вроде нет.