Ольга Тимофеева – Папа для Ромашки (страница 89)

– Давай, к врачу, потом к Маше. Она ждет уже нас. Мама говорит, от окна не отлипает.

Я сама через это проходила. Сама погружалась глубоко в прошлое, сама видела смерть родителей. Никому не пожелала бы это пережить, но Ромку насильно туда отправила. Он должен. Сказал, что проще будет, если меня не будет рядом в этот момент. Поэтому с его разрешения мы делаем запись. А я сижу под кабинетом и жду, когда закончится его сеанс. Нервишки пошаливают. Это я так хочу, и мне кажется, что так было на самом деле. А если вдруг нет? Ну, вот… один процент, что нет. Или он не так поймет все. По-другому увидит и еще сильнее убедится, что был виноват.

Он выходит из кабинет мрачный. Психолог тоже мне ничего не комментирует. Рома сам должен рассказать, ей элементарно нельзя. Но он же ничего не рассказывает.

– Потом, Варь.

Я свое любопытство сейчас просто на цепь сажаю и прикусываю губу, чтобы не лезть. Он не в себе, но так глубоко это держит, настолько потрясен, что даже мне не хочет сейчас ничего говорить. Расскажет, я знаю, поэтому даю ему это время.

Мы выезжаем за город, едем какое-то время. За окном пасмурно и дождь накрапывает, но мы заезжаем за цветами и куда-то целенаправленно едем. Так все загадочно. Подумала бы, что едем к моей маме, но мы живем в другой стороне.

А в итоге оказываемся там, где я вообще не представляла. Мы приезжаем на кладбище.

Он приехал к ней.

– Можно с тобой? – тихо спрашиваю, Рома кивает, соглашается. Я выхожу следом. Он сверяется с картинкой на телефоне, идем туда. Значит, редко тут бывает.

Могила аккуратно убрана, но тут нет ни цветов, ни признаков, что кто-то сюда приходит.

Рома кладет охапку роз в ногах. Опускается перед женщиной на колени. Анна. Ей было двадцать девять.

– Ань, прости. Прости, что ты это все переживала ради меня. Даже не знаю, выжил бы я или нет, если бы не ты. Я знал, что он чудовище, но настолько… – я стою позади Ромы и не вмешиваюсь. Кутаюсь в куртку от мелкого моросящего дождя. – Ты святая, Ань. И я надеюсь, что ты попала в рай. Это точно. Прости, что не приходил. Я боялся тебя расстроить. Винил всю жизнь себя в этом. Но что мне говорить… Ты знаешь ведь все. Просто не могла мне рассказать.

У меня сводит горло от боли. Как же ему плохо было все это время, пока носил все в себе и поговорить не с кем было.

Зря я тогда уехала. Надо было вернуться. Надо было достучаться до него. Нельзя было его оставлять одного. Столько времени потеряли.

Налетает порыв ветра, я кутаюсь сильнее, Рома придерживает розы. А через минуту все стихает и выглядывает солнышко. Поднимаю голову вверх и невольно улыбаюсь.

– Ром, – присаживаюсь за его спиной и обнимаю, – она тебя простила. Вот с неба тебе улыбается.

Он усмехается в ответ. Не знаю, так или нет, но ему нужен был этот знак. Гладит меня по руке.

– Ром, как думаешь, если бы Аня сейчас тебя увидела, какой бы совет она тебе дала о твоей маме?

Он не отвечает, но думаю для себя даст ответ на этот вопрос.

– Я не делал этого… – рассказывает уже по дороге назад. – Я спал. Слышал какие-то крики, как ругались. Но я этого не делал. Хотя слышал. Я слышал, и… испугался. Они не первый раз ссорились. А потом крики прекратились. Дальше я спал. А когда проснулся… было уже так.

Я даже не знаю, что ему сказать. Это пережить, наверное, самому надо, может, еще сходить к врачу. Но главное, что проблема нашлась и он сам знает, что не виновен.

А мы с Марусей просто будем постоянно рядом.

Глава 54

Роман

– Он пришел в себя. Поедешь? – звонит Юра.

– Я надеялся на другое, – не скрываю своего разочарования.

Юра усмехается в ответ и говорит адрес, где меня ждет.

Если бы отец умер, это решило бы все проблемы и не создавало новых. Я бы продал все к чертям, а так не знаю, что с этим делать. Ему срок грозит за все его дела, но он с его связями выкарабкается и из этого. Если конечно, будет в состоянии.

Встречаемся через полчаса под дверями больницы.

– Нас пропустят?

– Нас. Пропустят.

– Я понял.

Все строго, но у Домбровского везде связи.

– Держи, чтобы я его там же не придушил.

Кивает, заходим в больницу. Поднимаемся на нужный этаж. Я даже не интересовался, где он лежит и как он. Сын своего отца. Он бы тоже не интересовался.

Сначала идем к лечащему врачу.

– Саша говорит, что с его травмами вообще будет чудо, если он выживет и сможет функционировать сам.

А я и не хочу, чтобы это “чудо” наступило.

– Ну… мне, как ты понимаешь, от этого ни холодно, ни горячо. Для меня он чужой человек. Но как тот, кто угрожал жизни людей – он преступник.

Врач предупреждает, что ему нельзя волноваться, но увидеть родных и их поддержку это то, что ему надо. Я не спорю. Тем более такая новость, нашелся его второй сын. Он счастлив должен быть теперь. У него в результате падения перелом позвоночника в двух местах, кровоизлияние в мозг, нарушена речевая и двигательная функция. Нам можно зайти на пару минут.

– Не против, если я расскажу ему правду? – поворачиваюсь к Юре, когда идем в сторону палаты. – Хочу, чтобы ему не скучно было в его мыслях.

– Да… – тянет время, похоже, не особо желает, – как хочешь в общем. Не думаю, что это мне как-то навредит.

Заходим с Юрой в палату, тут охрана, чтобы не сбежал. Хотя куда ему… Его бы мог кто-то вытянуть отсюда и спрятать, но кто будет это делать без указаний, а он указаний дать не может.

Юра показывает корочку и просит охранника оставить нас. Ему, по правде, для репутации и не надо, чтобы знали, кто у него родственник, поэтому я тоже молчу, жду, когда останемся наедине.

Смотрю на худощавое бледное лицо. И не жалко его. Вроде отец родной, вроде как переживать за него должен, а он своим отношением убил все эти человеческие качества.

– Здравствуй, па-па.

Он распахивает глаза. Странно, что эту способность он не потерял.

Знаю, как он терпеть не может этого “папа”. Отец, еще кое-как принимал. Или Николас. Но называть родного отца по имени уже для меня было неприемлемо.

Даже сейчас он смотрит на меня так, будто я первый предатель на земле и меня расстрелять мало.

– Болит?

Он раскрывает рот и хочет что-то сказать, но получается только открывать губы.

– Спорим, ты мечтаешь, чтобы на твоем месте оказался я? У тебя же дел так много…

Сжимает губы, как получается.

Угадал.

– У меня столько новостей за эти дни, жаль, – пожимаю плечами, – что с тобой не обсудить это. Представляешь, я нашел брата. Да! Ты думал он умер… вернее, ты говорил мне, что он умер. А нет. Живой. – Округляет глаза. – А знаешь, кто он? – Смотрит на меня. Ждет. Я перевожу взгляд на Юрку, ловлю его взгляд. Он на отца. Когда я возвращаюсь к отцу, он на Юру смотрит.

– Смешно, да? Или драматично? У главного преступника города сын – прокурор.

Отец распахивает сильнее глаза, часто дышать начинает, пульс на приборах ускоряется.

– Ты, когда сына выбирал, не того выбрал. А тебе говорили, бери двух… – он напрягается всем телом, пытается что-то сказать и сделать, но ничего не получается. Только глаза темнеют от ненависти, которая его переполняет.

– Я врача вызову, – предупреждает Юра и идет к двери.

А мне нужна эта минута наедине.

– Ты, сука, убил женщину и заставил меня всю жизнь верить, что это сделал я. Я твой дом переверну, сейфы повскрываю, но найду доказательства каждого твоего преступления. Ты за Аню ответишь. И тебе лучше самому сдохнуть. Потому что молится за тебя я не буду. И лучших врачей искать тоже. Как ты там говоришь? Побеждает тот, кто готов идти до конца? Сражайся за себя. Иди до конца. Только тебя там ждет тюрьма, пожизненное заключение и инвалидное кресло. – ненавижу себя, я часть его в этот момент, часть его воспитания и установок, но с ним по другому нельзя. – Я тебя ненавижу. Распродаю все, на что у меня хватит твоей доверенности и меняю фамилию. Ты будешь последним Бергманом.

В палату вваливается толпа медиков, меня оттягивают в сторону, выталкивают в коридор.

Последнее, что вижу, как у него от скачка давления закатываются глаза, ему делают реанимацию. Уйти бы… но я жду результаты.

– Подскажите, в какой палате Николас Бергман? – слышу знакомый голос и оборачиваюсь. Юля.

– К нему нельзя.