Ольга Теньковская – Полеты за три моря (страница 1)

Ольга Теньковская

Полеты за три моря

Я стояла около «Золотых ворот» Мурдешвара, рассматривая лазурно-синие с настоящим золотом фигурки демонов, высовывающих алые языки навстречу моему любопытному взгляду, когда кто-то осторожно тронул меня за плечо, и, обернувшись, я увидела перед собой старого индийца с сухим изможденным лицом, с огромной грязной копной волос на голове, собранных сзади, большими гноящимися глазами и оранжевой полосой поперек лба. Кроме этой полосы никакой другой одежды на мужчине не было, а в том, что это мужчина, сомневаться не приходилось: все было налицо. Когда его рука потянулась к моему лицу, я невольно отшатнулась, а мой спутник, приехавший со мной в Мурдешвар и стоящий шагах в десяти, настороженно шагнул в нашу сторону. В это мгновение сзади кто-то подошел ко мне и зашептал: не бойтесь, это «одетый в небо», он вам ничего не сделает. Я обернулась к говорящему. Парень в форме ПЕГАСа и с бейджиком «Азат» улыбнулся и еще раз повторил:

– Это «одетый в небо». Вам очень повезло…

Я вновь повернулась к индийцу, он протянул свою руку к моему лицу и дотронулся до того места, где находится Чакра третьего глаза цвета индиго, появившегося у Шивы из-за проделки его жены Парвати: когда он медитировал на горе Кайласа, проказница подобралась к нему сзади и закрыла руками его глаза, и тотчас же весь мир погрузился в мрак, но неожиданно во лбу Шивы открылся третий глаз и выпущенным пламенем осветил мир, – а потом старый индиец развернулся и зашагал по пыльной дороге от Мурдешвара, опираясь на толстую палку, покачивая тощими ягодицами и встряхивая на ходу толстым узлом седых, никогда не стриженных волос.

Эта встреча случилась в мой второй приезд в Индию, когда мы с английским другом решили посмотреть на Мурдешвар, на великолепную белую статую Шивы тридцати семи с половиной метров в высоту, сидящего спиной к Аварийскому морю, полюбоваться на храм Черного бога, сверкающий на солнце настоящим золотом (строительство статуи осуществлено на деньги индийского бизнесмена Рамы Нагаппы Шетти, чей портрет сейчас висит внутри храма, на его же деньги отреставрирован храмовый комплекс, и свежее золото «Золотых ворот» тоже его заслуга), подняться на храмовую башню Гопура, в которой нет ничего, кроме бесконечной лестницы наверх (впрочем, подняться можно и на лифте), но великолепие вида, открывающегося с ее высоты, искупает ее внутреннюю пустоту, посетить Гокарну, оранжевую деревню, в которой родился Шива, с ее жителями-брахманами в желтых и оранжевых одеяниях, с огромными базальтовыми колесницами, выкатываемыми в день рождения Шивы – Маха Шива-Ратри (Ночь Шивы) – со своих стоянок и толкаемыми жителями деревни по дороге вдоль огромной толпы фанатиков, или страждущих чуда, или просто любопытствующих от одного трупа к другому, потому что желающих кончить свою жизнь под огромными (намного выше моего роста) базальтовыми колесами по-прежнему много, и, как ни старается полиция оцепить процессию, без ежегодных жертв все равно не обходится, посетить Храм Нага, куда съезжаются бездетные женщины со всего мира в последней надежде получить ребенка (теперь-то этот храм закрыт для иностранных туристов из-за случаев вандализма, а тогда вход в него был открыт для любого), постоять над тихими водами главного озера Гоа, да что там Гоа, – целой Индии – Коти-Тиртха: из этого озера – Уха коровы – пришел в наш мир черный бог Шива, все индусы мечтают, чтобы после смерти их сожгли на единственном острове этого маленького озера (альтернатива этой мечте – только костер на берегу священного Ганга), а несгоревшие останки утопили в нем, между прочим, скромно сгореть на озере стоит пять тысяч долларов, а нескромно – там и счету нет, останки же, действительно, сваливают в воду, но озеро не загнивает, остается чистым, потому что в нем живет огромный крокодил, останками питающийся, а о чистоте озера говорят небольшие заросли водяной лилии, цветущей только в чистой воде, – посмотреть, наконец, на потомка быка Нанди (Нандидева), огромное белое животное, живущее в стойле с тремя белыми коровами, обслуживаемого брахманами и охраняемого полицейскими с автоматами, заряженными боевыми патронами на случай, если кто-то из посетителей из злого умысла или по незнанию потянет свои руки к священному животному, великий предок которого создал Камасутру, подглядывая за любовными играми своего хозяина Шивы и его многолюбимой жены Парвати, а еще искупаться в вечно теплых водах пляжа Ом, протянувшегося узкой полосой между Аравийским морем и тропическим лесом, формой своей похожего на воплощение звука «Ом», считающегося в индуизме началом Вселенной.

Мы провели в Мурдешваре и Гокарне целый день, вернулись в свои отели на Кандолим поздно ночью, а через два дня я улетела в Сибирь, оставив навсегда свое сердце на берегу Аравийского моря…

***

Когда речь заходит об Индии, подавляющее большинство людей, побывавших там и – самое замечательное – никогда не бывавших, безапелляционно заявляют, что больше не поедут (или вообще не поедут) сюда, потому что здесь грязно. Грязно! Ну, если вы ехали в Индию или собираетесь ехать с предвзятым отношением к ней, то ни на что хорошее не надейтесь: эта страна даст вам то, чего вы ждете. Хотите чуда – будет вам Чудо, хотите грязи, ну, что ж: вот вам Грязь.

Как-то раз полсамолета пассажиров наблюдали за перепалкой между двумя, видимо, подругами, летевшими на Гоа: одна из них прямо-таки кричала на другую, что та «обманом заманила ее в эту грязь и свинство», а она эту Индию видела и вертела, и лучше бы они полетели в Арабские эмираты. Когда мы летели назад, скандалистку с перемотанной бинтами ногой ввезли в самолет на инвалидном кресле. Вот так! Как вы к Индии, так и Индия – к вам.

Не хочу сказать, что на Гоа нет грязи: главная улица Кандолима буквально усыпана коровьими лепешками, в водостоках лежат гниющие пальмовые листья, фрукты и арбузные корки, вдоль тротуаров сидят нищенствующие семьи, обычно – лохматая и в лохмотья одетая молодая мать и два-три крохи с грязными ручонками, перепачканными мордашками и колтунами в кудрявых, никогда не чесаных черных волосах. Но латеритная – железистая – почва Гоа «съедает» следы и запахи гниения, воздух пахнет только цветами и фруктами и совсем немного – железом, и, если не смотреть под ноги и на бедную молодую мать с грязными детьми, относящуюся к своей судьбе вполне индифферентно, потому что – карма такая, а смотреть исключительно перед собой, то видишь только зелень, цветы, улыбающиеся лица торговцев роскошными палантинами и красивых загорелых людей, одетых в легкие полупрозрачные одежды, идущих тебе навстречу. А еще лучше смотреть на вечернее небо, такое темное и такое ясное, с такими большими и чистыми звездами, что оно просто не может быть настоящим. В последние годы торговцы начали мыть тротуар возле своих лавок, так что на главной улице Кандолима постепенно воцаряется чистота.

И грязь все-таки связана не только с нечистоплотностью местного населения, но – главным образом – с Конституцией Индии 1950 года, не отменившей касты, как думают многие, а сделавшей граждан равными в правах. После принятия Конституции «неприкасаемые» заявили, что больше выполнять грязные работы, к которыми были приставлены веками, не будут, но и другие касты, не привыкшие к такого вида работам, не хотели быть уборщиками, мойщиками посуды и стекол, золотарями и прочим, что всегда выпадало на долю низшей касты, поэтому уборка улиц резко прекратилась. Сами же касты как были, так и остались, и до сих пор семья «брахманов» вряд ли пустит на порог «неприкасаемого», даже если он стал миллионером, вот и бегут из страны разбогатевшие «неприкасаемые» в другие страны, где никто им не скажет, что они из низшей касты. Так что проблема чистоты на улицах скорее политическая, чем санитарная.

А вот пляжи на Гоа всегда были необыкновенно чистыми. Конечно, целый день беспечные отдыхающие заваливают их всякой шелухой, священные коровы, бродящие вдоль берега небольшими стадами, оставляют на них материальные следы жизнедеятельности, от них не отстают бродячие собаки, но едва утреннее солнце осветит вяло колышущийся океан, десятки индийских мальчиков, работающих в шейках, – небольших кафе, расположенных вдоль пляжей метрах в тридцати одно от другого, – выходят на берег моря и тщательно убирают всю территорию от шейка до границы прибоя, а потом разравнивают песок граблями. Чисто даже в этих неказистых прибрежных кафе, а уж в тех, что на главной улице, – подчеркнуто чисто.

Всегда удивляюсь на женщин, торгующих серебряными побрякушками и палантинами на пляже: кожа у них чистая, смуглая, роскошные волосы тоже чисты, собраны в аккуратные прически и утром украшены цветами, простые сари каждый день свежие, а ведь они живут во времянках, построенных в пальмовых рощах из бетонных блоков и покрытых пальмовыми листьями в лучшем случае, а в худшем – старым баннером вместо крыши. Я была в одной из таких хижин, вместивших в себя на курортный сезон двадцать с лишним человек, родственников в основном: тощенькие подстилки для сна, тюки с «товаром», полосатые сумки, видимо, с личными вещами, какие-то кастрюльки и тазы в углу, все аккуратно разложено и размещено, на улице – примитивный душ, чуть дальше, за «жильем», – нужное место, а женщины утром – чистые, нарядные, подтянутые, не то что разомлевшие на солнце пухлые англичанки, не желающие даже подняться с лежаков, чтобы дойти до шейка за холодной водой или соком, постоянно дергающие индийских мальчиков, таскающих им воду, соки, жареную картошку, креветки, чипсы на белых пластиковых подносах и отводящих невинные свои глаза от разложенных под белым от накала солнцем дряблых, веснушчатых грудей, поскольку жительницы Альбиона – преимущественно под пятьдесят и старше – имеют дурную привычку загорать топлес.