Ольга Теньковская – По вере моей… (страница 1)

Ольга Теньковская

По вере моей…

Глава без названия

«В черном-черном лесу стоит черный-черный дом…» – кого из нас не пугали этой короткой сказочкой-страшилкой в детстве в такой темной, занавешенной на ночь тяжелыми портьерами спальне, что ты перестаешь узнавать очертания шкафов и полок с книгами и игрушками, не видишь собственную руку, поднесенную прямо к лицу, а ощущаешь только липкую Тьму, окружившую тебя, и сворачиваешься под одеялом как можно туже, стремишься стать меньше, чтобы Тьма не увидела тебя, проскользнула мимо, и все хватаешь и хватаешь за руку брата, пришедшего пожелать спокойной ночи и решившего немного попугать тебя, или ночью у костра, когда огонь освещает лишь небольшой зыбкий круг, позади которого пляшут темные тени и Тьма сторожит тебя, ты вздрагиваешь, прижимаешься к отцу, а он выговаривает сыну за то, что тот опять напугал маленькую девочку своими неуместными сказками. Но наступает утро, и Тьма отступает, уползает в глубокую нору, и ты радуешься этой метаморфозе, думаешь, что вечером, перед сном, заманишь к себе в комнату собаку Асту, с которой вообще ничего не страшно, или скажешь маме, чтобы не задергивала портьер, и тогда таинственная, плывущая по небу в шлейфе из звезд Луна будет заглядывать всю ночь голубым глазом в твою комнату и отпугивать Тьму. И только, взрослея, начинаешь понимать, что никуда Тьма не отступает, нет у нее глубокой, темной норы, и она не прячется, а продолжает жить в людях, свивая в их сердцах темные гнезда, а большое гнездо или крошечное, это уж от самого человека зависит, насколько он готов и силен, чтобы не допустить до себя Тьму, чтобы страшных рассказов у костра ли, в новостях или в повседневных разговорах стало хотя бы немного меньше.

Меньше, однако, не становится, и, возможно, это тоже средство борьбы с Тьмой, – отразить Тьму в зеркале рассказа о ней, пусть бы она увидела себя и ужаснулась на свое уродство, съежилась до приемлемых размеров, байки у костра, например, или сказочки-страшилки, способной напугать только ребенка, а взрослый человек сразу сказал бы, что это чистый вымысел.

Конечно, я утверждаю, что книга эта – вымысел, что любое совпадение имен или событий – просто случайность, но разве могу утверждать я, что все, рассказанное в ней, – неправда? Это было бы против истины…

Глава первая. Песочница

Старик Дроняев (да какой же он старик? пятьдесят пять лет всего-то, высокий, широкий в плечах, глаза синие, каким бывает небо в ясный летний день, нос тонкий, серебряные нити седины едва только тронули белокурые виски на красивой голове) сидел у окна в высоком кожаном кресле, в том, что ставят в их тайной молельной комнате, когда члены общины собираются на молитву (на тайную молитву! на тайную! советская власть ополчилась на пятидесятников давно уже: признала изуверской сектой! а в чем их изуверство-то?), и смотрел почти неотрывно в окно: там, в песочнице, им самим построенной, играли двое его внуков, гордость его и радость, единственно оставшаяся после всех этих прожитых лет, дети старшего сына Александра: внучка Анечка семи лет и внук Иван, только три годика исполнилось, названного в честь его, Ивана Сергеевича Дроняева, главы общины пятидесятников, советской властью запрещенной. А Анечку назвали в честь бабушки, той бабушки, не Ивана жены, а матери его снохи Ирины, тайной его – в молодости (и на всю жизнь!) – любви, греха его тайного, за который заплатил он сполна и по сию пору платит, по великой его просьбе, по великому настоянию назвали, Ирина-то орала (что в семьях пятедесятников вообще невозможно), что хочет назвать дочку Мариночкой, но Иван Сергеевич стоял на своем, дважды за неделю после рождения внучки вызывал сына на переговоры и сломил-таки сопротивление и Ирины, и матери ее Анны, фактической главы общины (номинально глава – старший сын Анны, но он небольшого ума, это еще мягко сказано, у матери в полном подчинении) после смерти ее старого мужа, давнего соперника Ивана за руку белокурой красавицы, какой обещала вырасти и внучка Анечка, беспечно играющая сейчас в песочнице.

Ох, и побился Иван Сергеевич тогда о сына Сашку, и раньше непокорного, дважды покидавшего общину, а потом возвращавшегося к обеспеченной отцом и общиной жизни, настаивая на женитьбе на Ирине, чтобы хоть так оказаться в родне до сих пор любимой им Анны, чтобы раз в три года, в пять лет видеть ее, постаревшую, но все такую же красивую, высокую и стройную, с белокурыми кудрявыми волосами, собранными в строгую прическу, такую же синеокую, как Иван. Ирина, как и старший ее брат, теперь глава общины, родилась в отца: низкая, плотная, глазки маленькие, тяжелая нижняя челюсть сильно выступает вперед, да еще вздорная, крикливая, не будь она дочерью главы общины и внучкой главы общины, старики давно бы ее поучили, но Ирину не трогали и сильно уважали еще и по другой причине: во время молений она впадала в экстаз и «говорила на языках» (плела тарабарщину, как по мнению Ивана Сергеевича, да такую затейливую, что никаким толкователям растолковать не под силу).

Сашка, в то время учившийся в техникуме и вернувшийся под отцовскую крышу только из-за Леночки, старшей дочери главы иркутской общины, сильно с его отцом дружившим и постоянно приезжающим на совместные моления с великолепной красоты женой и четырьмя такими же восхитительными дочерями, отцовскому прямому указанию воспротивился, но тут уж Иван проявил характер, не то, что со средней дочерью Верой, вывернувшейся из-под его влияния еще в школе, когда она вступила в пионеры, в четвертом классе он ей этого не позволил, так она вступила в седьмом, попала под дурное влияние пионервожатой, ехидной этой девки, мозг ей засравшей окончательно, явилась домой в красном галстуке, а когда отец галстук сорвал, а Верку, оставив без еды, посадил на два дня в подвал своего огромного бревенчатого дома, пожаловалась все той же пионерше на отца, и в дом их ввалилась целая комиссия с милицией во главе, а Иван, раз уже за антигосударственную деятельность отсидевший, струхнул и разрешил Верке «пионерство» с тем только условием, что галстук свой поганый она будет оставлять в школе и домой не приносить, что дочь и делала, а после восьмого класса поступила в училище, ушла из дома в общежитие, потом вышла замуж, приехала отца-мать об этом оповестить, видимо, примирения-благословения хотела, но отец, только что освободившийся после второй отсидки (за веру свою!), торжественно одевшись во все черное, вышел в прихожую (дальше дочь не пустил, выслушал молча) и снова вернулся назад, в комнаты, Верка же, постояв немного, тихо вышла за дверь и пошла по улице мимо родительских окон, и Иван Сергеевич с удовлетворением увидел слезы на ее глазах. История с Веркиным пионерством, впрочем, сыграла Дроняеву на руку: когда его судили во второй раз за принадлежность к запрещенной секте, он, отрекшись (на словах, конечно, записав себя в невинные перед советской властью баптисты) от истинной своей веры, сослался на то, что у него даже дочь в пионерах была, – его, конечно, осудили (нашлась какая-то сука из паствы, сдавшая их, вот и захватили всех во время молитвенного собрания), но дали всего пять лет, а вышел он через два года по амнистии. Время от времени до Дроняева доходили слухи, что дочь его живет с мужем хорошо, оба работают на стройке, квартиру недавно получили, сын у них растет, «внук», – думал Иван Сергеевич, но мысль и боль щемящую от себя гнал: вырвал он из сердца любовь к дочери, которую и назвал-то в честь великой своей веры в Господа Иисуса, в честь главного своего принципа «по вере моей…», как обращался он всегда к своему Богу, прося у него защиты, или благ, или прощения, а она – Верка-то – веру эту предала, изваляла в грязи, изговнякала, так что поученный дочерью, Иван Сергеевич с сыном поступил грубо, а еще и припугнул, Александр сдался, и Иван сговорил для него Ирину.

Свадьбу играли в доме Дроняевых, Иван настоял, с невестой приехала только мать Анна Васильевна, несколько близких родственниц и подруг, отец же невесты – муж Анны – в то время уже тяжело болел, не поднимался, а брата оставили с отцом, и общину на столь долгое время бросать не стоило, мало ли что. Иван Сергеевич ждал свою Анну с замиранием в сердце, сам поехал на новеньких темно-синих «Жигулях» за нею и будущей снохой в аэропорт, издали увидел ее, одетую в строгий темный костюм, и снова поразился на некрасивость и грубость Ирины, стоявшей рядом со стройной, все еще красивой матерью, и пожалел в своем сердце сына.

Жить невесте под одной крышей с женихом до свадьбы не следовало, но Иван Сергеевич поддался слабости, хотел видеть свою Анну каждый день в своем доме, за своим столом, и отвел почетным гостьям большую комнату – бывшую супружескую спальню, в которой давно уже никто не спал: сам Иван лет десять как жил в своем темном кабинете, плотно уставленном тяжелыми дубовыми стеллажами, столом и кожаным диваном, а его жена Павла, давно болеющая, занимала маленькую спальню, в которой раньше спала Вера с младшей сестрой. Четыре года назад младшая дочь Дроняевых Аня, темноволосая, кудрявая, похожая на мать Ивана Сергеевича, набиравшая в общине вес и значение, переехала в пристройку с отдельным входом, и Павлу переселили в бывшую комнату дочерей доживать свой век, – Иван Сергеевич, впрочем, каждое утро навещал свою больную жену, а иногда даже молился вместе с нею, или читал ей библию, или говорил о семейных делах, демонстрируя уважение к ней, поддерживая в глазах родных и членов общины, посещающих дом Дроняевых для молитвенных собраний или для помощи по хозяйству, строгое понятие о чистоте супружеских отношений.