Подле, рядом, окрест
растворенье небес —
ни опоры,
ни зги.
Поезда опоздают.
Никто не летает.
Витают угрозы.
Как секут эти розги!
Секундная боль —
и вздохнуть не моги…
Рты заткнул.
По рукам повязал
и препоны поставил.
Позаклеил глаза.
И по полной использовал вето.
Руководствуясь сводами
свыше отпущенных правил,
распоясался.
Лёг.
И останется с нами.
До лета.
«Грешным делом, белым-белым…»
Грешным делом, белым-белым,
липнет стылым, сыплет мелом
по ветвям обледенелым:
спи, шиповник, спи, жасмин.
Чиркает скребок лопаты,
добираясь до асфальта.
Вязнет звук шероховатый
в толчее голов и спин.
Сыт по горло похоронным,
кашей снежной и солёной,
захлебнется хлипом, стоном
город, меркнущий с лица.
Есть шипы, но нет жасмина.
Если снег, то тоже – в спину.
И рябит в глаза рябина
ради красного словца.
«Решительно, бесповоротно…»
Решительно, бесповоротно
погашен свет поры осенней.
Показывают зиму в окнах,
причем во всех без исключенья.
Совсем иное нужно зренье
для крупных планов с проработкой
нюансов каждой полутени,
смягченных линий или четких.
А жизни каждое мгновенье,
себе во всем противореча,
верно себе: то приз, то пеня…
То свет, то тень. То чёт, то нечет.
И мы, отринувши сомненья,
ступаем в снег. Зиме навстречу.
За деньги
Ах, уехать бы мне в Ярославль,
город с тысячной синей купюры!
На мосту встрепенусь ото сна:
лёд на Волге в разводах гравюрных.
На вокзале – эскорт, «мерседес»,
крепко сбитые парни в цивильном.
И казённый во всем интерес.
Даже пленка на лужах – чернильная.
Взгляды липнут, как деньги к деньгам,
перетянутым синей резиной.
И за стеклами синяя гарь 
