Ольга Соломатина – Альма (страница 2)

И я начинаю по старой привычке раскачиваться на кухонном стуле, в такт медленным мыслям и прелюдии до-диез минор русского композитора Сергея Рахманинова в моей голове. Прелюдией я провалила экзамен («Ты играла так фамильярно, Альма, будто распивала с Рахманиновым чаи из самовара»). Мечты рухнули, чем оправдаться? У меня просто нет твоего таланта, папа. Ведь это тебе казалось, что исполнять музыку так просто: нужно ударять по определенным клавишам в правильное время и все.

Ладно, не раскисаем. Пес зевает во всю маленькую вихрастую морду (пора звать парикмахера), а ведь Рин Тин кажется щенком, но, если приглядеться, давно стал собакой-старичком с седым усом. Он теперь редко кружит вокруг хозяина, когда тот в задумчивости не спеша идет по узким тротуарам вверх-вниз к парку в паре шагов впереди меня. Чаще они оба неторопливо переставляют ноги, иногда неловко оступаясь. Если Рин Тин по собачьим меркам переступил порог восьмидесятилетия, то Брюно чуть за 40. Ложится раньше кур и все равно не высыпается. Почему? Купить ему поливитамины? Весенний авитаминоз? Закажу сегодня.

Проклятье, я так долго пишу, а целая страница осталась. О чем еще написать? Конечно, вначале к утренним страницам я была настроена скептически, но пошла за любопытством. Джулия говорит, что больше всего пользы техника дает именно самым большим скептикам. И это правда.

В детстве я писала в дневниках, пока записи не довели до беды. А когда я переживала тяжелые недели, папа лежал в коме, записи спасли от беды уже меня. Это были самые тяжелые в моей жизни дни, множество противоречивых прогнозов, и я буквально бегала по потолку. Выручал дневник. Как только чувства зашкаливали, я брала блокнот и записывала все, что происходило в моей голове, ощущения в теле, свои эмоции. Так я обнаружила, что даже в шторме случаются короткие передышки – вслед за девятым валом страха и возбужденной работы ума следовало тихое принятие: все образуется, никак не бывает в любом случае, так говорила моя бабушка, которая пережила голодомор и оккупацию. Наверное, просто никто не может все время пребывать на гребне волны, даже в самый невыносимый момент. Благодаря записям теперь я не просто знаю, я прожила опыт того, что все проходит, что в периоды огромного напряжения есть минутка выпить чай с лимоном и мятой и момент – улыбнуться шутке. Даже забыться иногда удается.

И вот по рекомендации Джулии я снова пишу. Хотя я верю, что самое важное остается непроизнесенным, тишиной. Это как музыка. Она ведь тоже не в нотах, а в тишине между ними. Вы ведь знаете, о чем не можете сказать вслух. Я тоже. Вначале я сливала на бумагу все то, от чего старалась оградить близких – свое раздражение (почему только я всегда убираю со стола посуду?), тревогу (уроки давно закончились, почему телефон у Нины отключен?), тоску (снова ноябрь, и до тепла еще зимовать и зимовать). А еще – мысли, которые ходят в голове по кругу. Ты вроде бы их знаешь каждую наизусть, но они никуда не деваются, снова и снова думаются. Их я тоже стала выписывать. А еще – внутренние диалоги. С водителем автобуса, который, гад, закрыл двери прямо перед моим носом, с заказчиком о несправедливости, с учительницей математики, которая упорно ставит Нине двойки, с бывшими о многом, с мамой о том, где она была все мое детство. Мне иногда так тошно от своих записей, что хочется сжечь блокнот и уж точно никогда не перечитывать. Но.

Время идет, и я вдруг поняла, что в моей голове давно нет навязчивых сто раз передуманных мыслей, внутренний диалог-монолог с кем-то случается редко, в целом мне удалось освободиться от первого и второго, и даже больше – я научилась думать о том, о чем сама решила. О дизайне первой страницы сайта, которая никак не хочет складываться в логическую цепочку, о том, что помогает мне быстро наполниться энергией, а что забирает силы, о том, что хватит распалять себя после бриджа у мамы, поскольку бессмысленно переживать относительно того, что не можешь изменить. И знаете, если ждешь, решения приходят. Временами, кажется, даже сами собой. Я пишу в надежде навести порядок в своей жизни.

***

Пока Альма пишет, ей не узнать, что муж давно внимательно наблюдает за ней и думает: «Как же она погружена в себя! Каждое деление ее клеточек кажется ей самым важным, будто его стоит зафиксировать на века. Как я наивен, столько лет ожидая, что Альма перенесет внимание со своей драгоценной персоны, сияющей фарфоровой статуэтки на камине, и увидит в бледном свете раннего утра кого-то, кроме потока собственных мыслей и переживаний. Меня, Нину, Рин Тина, свою мать. Какая глупость – мои ожидания. Люди не меняются, избалованные девочки – тем более». И он тянется к пульту и включает телевизор, чтобы стало веселее.

Альма недовольно морщится от голосов телепрограммы, которые мешают ей сосредоточенно писать.

– Сегодня в столице Люксембурга превосходная погода, – преувеличенно бодрым голосом говорит диктор. – Плюс два, ветер северо-восточный, к вечеру, вероятно, пойдет снег. Или дождь. Не забудьте зонтики. И носовые платки!

«Мне бы твои силы, – думает Брюно, поглаживая пса по загривку, – и жизнерадостность твою тоже, но ты ведь не женат на мисс Идеальность, почто тебе печалиться?»

– Ты меня слышишь? – Альма дотянулась к Брюно через стол, с нежностью коснулась плеча. – Говорят, ветрено, достану шарф? Ты не представляешь, как меня мучит этот насморк.

И пошла за шарфом, не дожидаясь ответа.

Что в ее записях? Вот бы прочесть хоть разок, о чем Альма строчит на бумаге каждое утро. Но жена прячет под замок в своей комнате все свои блокнотики. И даже потертую папку с фотографиями. Он видел случайно пачку старых снимков, когда вошел к ней без стука. Альма испугалась, быстро спрятала в желтый конверт и заперла ящик на ключ. Где она хранит этот ключик?

– Сегодня на машине, – говорит Брюно ей вслед. – Как ты думаешь, если нам выпить кофе… не дома сегодня?

Но Альма чихает и не слышит его, зовет в лестничный проем наверх: «Нина, осталось пять минут. Не хочу снова лечить твой желудок, поешь». Плотнее завернулась в кардиган, поежилась сонно. Как ей идет эта фланелевая пижама в дождевых облаках, какие тонкие щиколотки.

Брюно почти привык, что жена его перебивает, часто она задает вопрос, однако не слушает ответ. Он пытается подавить раздражение, но выходит плохо. С облегчением слушает над головой легкое движение – дочь наверху топает к ванной. Подумал с надеждой: «Не успеет на школьный автобус». Ну и хорошо, он рад отвезти Нину в школу. Жаль, что так ветрено, не пойдешь до школы пешком, но и хорошо – сил у него нет ходить. Брюно раньше пытался убедить себя, что погода не важна, нужно только правильно одеться. Но первый же порыв ветра с мокрым снегом развеивал символы его надуманной веры, а теперь еще и сил нет, совсем, он вечно уставший, сколько не спи.

Как хорошо дома, в тепле. Взять бы выходной, но Альма все время здесь, а она не должна пока знать, терпи! Пес согревает его колени, Брюно обнимает его, прижимает к себе теплое брюшко, поставил ступни на перегородку стула рядом – так ноги не мерзнут на холодном полу. В кухне пахнет кофе, и, если сидеть без движения, почти не чувствуешь усталости. Кажется, ушло бессилие, которое невозможно победить долгим сном или бездельем, кофе или длинными выходными. У него нет сил шевелиться. Брюно завидует кофеварке на горячей конфорке. Напольным часам в гостиной, которые появились в доме раньше, чем отец Альмы купил традиционное шале и расширил его за счет пристройки почти втрое. Но дорого. Нынче каждый метр его любви обходился им слишком дорого. Оставить Альме дом в подарок – просто издевательство.

Брюно устало качает головой и видит, как переливаются огоньки на елке. Она стоит между напольными часами и холодным камином прямо напротив кухонного стола из стали. Нарядная елка, с огромными красными бантами, как в его детстве в ГДР. Скоро Рождество, каникулы, можно отоспаться. И тут он вспоминает, что тянуть дальше невозможно, что он обещал жене и дочери поехать кататься на лыжах, и вздрагивает, с тоской представляя, как они расстроятся, когда Брюно признается, что поездку придется отложить. Но только не сейчас признаваться. Утром понедельника на откровенность не хватает сил. «Но ведь однажды, – думает он, – мать Альмы отправится вслед за ее многочисленными мужьями, и они унаследуют огромное состояние».

***

– А теперь традиционный репортаж с улиц нашего города, – бодро говорит диктор в телевизоре. – Сегодня наш корреспондент выходит с нами на связь с самого высокого моста Европы – 85 метров в высоту. Это высота небоскреба в 30 этажей, между прочим.

Камера проскальзывает вдоль горизонта и мельком показывает сразу весь Люксембург. Два берега города утопают в деревьях, видны добротные домики миллионеров. Камера поворачивается и приближается к группе людей посредине длинного моста из ржаво-алой стали, который соединяет в гигантском прыжке левый и правый берег.

– Как вы знаете, у моста, названного в честь нашей дорогой герцогини Шарлотты, сегодня круглая дата, – продолжает диктор. – Принцесса сердец, глава Люксембурга, которая в годы Второй мировой войны возглавила правительство в изгнании, чьему мудрому правлению в послевоенные годы мы обязаны процветанием нашего маленького герцогства. Передаю слово моему коллеге, Виктору Шульцу, который, несмотря на ранний час и промозглый ветер, встречает годовщину открытия моста, простите за каламбур, на мосте. Виктор?