Ольга Соколовская – Греция в годы первой мировой войны. 1914-1918 гг. (страница 35)

Уже первые заседания парламента показали, что между двумя буржуазными группировками сохранялись серьезные противоречия. Появилась и третья сила — социалистическая партия, выработавшая программу, которой должны были следовать ее представители в парламенте. В ней объявлялось, что как во внутренних, так и во внешнеполитических вопросах социалисты отделяются ото всех других партий. Депутат Стратис выступил с запросом относительно позиции России. Раздавалось немало голосов в пользу республиканского строя. Однако, несмотря на предстоящую трудную борьбу, Венизелос заявлял в палате о своем намерении сохранить монархический режим в Греции. Заявление депутата Буссиоса об отказе признать новый режим вызвало вмешательство жандармского офицера, пытавшегося применить к оратору силу. Прения по поводу ответа на тронную речь затянулись до глубокой ночи. Политис еще раз выступил с осуждением германофильской политики двора и генштаба, идущей вразрез с интересами Греции, предавшей Сербию. Он считал очевидным, что «Греция была обязана помочь Сербии», и сравнивал политику германофилов с теорией германского канцлера Т. Бетман-Гольвега, объявившего международные договоры ничего не стоящими клочками бумаги.

26 августа 1917 г. состоялось заседание греческого парламента, на котором Венизелос произнес самую красноречивую и продолжительную речь за всю историю существования палаты и его политической карьеры. Заседание, начавшееся в 6 часов вечера, закончилось на рассвете следующего дня. Основной смысл заключительной речи, длившейся восемь часов к состоявшей, по подсчетам историков, из 37 тыс. слов, был в том, что Греции, столько раз упускавшей возможность осуществить мегали идеа, теперь необходимо обеспечить себе место на мирном конгрессе. «Участвуя в мировой войне на стороне демократических наций, которые ведут совместную борьбу против империалистических амбиций Германии, на чьей стороне находятся два наследственных наших врага, — говорил в заключение Э. Венизелос, — мы не только возвратим наши национальные территории, не только вернем нации ее доброе имя и национальную честь, не только будем иметь возможность успешно защищать свои национальные интересы на конгрессе мира, чем застрахуем будущее нашей нации, но сможем стать также достойным членом семьи свободных наций, которую этот конгресс создаст. Все это мы передадим нашим детям и таким образом осуществим мечту предыдущих поколений, чьими достойными наследниками мы себя сможем тогда называть. Такую Грецию мы уже предначертали своими недавними триумфальными победами в 1912-1913 гг.». Гарантией успеха должно было служить то, что «цели, к которым союзники стремятся в настоящей войне, вполне совпадают с национальными чаяниями Греции». Прения закончились единогласным принятием вотума доверия правительству либералов. За правительственную резолюцию голосовало также 12 человек из оппозиции. Переходный период закончился. Венизелос, заручившись поддержкой большинства, приступил к осуществлению своих далеко идущих планов, направленных на осуществление «великогреческой программы».

§ 2. Усиление панэлллинизма в 1917 г.

По мере угасания мечты об обладании Константинополем и проливами в России[42] все сильнее разгорался огонь великодержавных идей в Греции, обволакивая черным облаком шовинизма сознание сотен и тысяч греков.

С конца 1916 г. в западной печати стали появляться статьи, авторы которых с тревогой отмечали «оживление великогреческих идей». Так, «Нью-Йорк тайме» писала, что «некоторые политические деятели стремятся к восстановлению Византии и называют греческого короля Константином XII, включая его таким образом в ряд византийских монархов». Во время высадки англо-французских войск на Галлипольском полуострове, писала газета, Россия не побуждала Грецию к выступлению, так как «русским было бы в высшей степени неприятно, чтобы греческие войска оперировали у Константинополя». Французский журналист Ж. Эрбэ, много писавший о Балканах, советовал в «Эко дэ Пари» «помнить, что эллинизм не представляет собой фактора европейского равновесия». Римская «Идеа национале» уточняла: «Венизелистский эллинизм всегда был враждебен Италии и России».

Еще в 20-х годах советские историки Е. А. Адамов, Э. Д. Гримм, Н. Л. Рубинштейн и другие справедливо отмечали, что заинтересованность западной, прежде всего английской, дипломатии в привлечении Греции на сторону Антанты была вызвана не только военно-стратегическими соображениями, но также желанием создать серьезные препятствия для реального разрешения по окончании войны вопроса о Константинополе и проливах «согласно вековым стремлениям России». Не случайно, видимо, усилия по вовлечению греков в войну по времени совпадали с моментами заключения и затем подтверждения соглашений по этому вопросу.

Какую же позицию заняло Временное правительство во «второстепенном греческом вопросе»? Греция интересовала русское правительство прежде всего как фактор общебалканской политики. Гегемония Франции в Греции, проявившаяся весной 1917 г., нарушила равновесие на Балканах, а успех венизелистского движения уже прямо угрожал захватом греками Стамбула. «Действуя в греческом вопросе в полном единении и согласии с Францией, — телеграфировал 19 апреля 1917 г. Милюков Извольскому, — мы тем не менее не можем не считаться с тем, что восстановление в Афинах в той или иной форме власти Венизелоса и связанной с этим обстановкой широкого развития национальных стремлений греков, в значительной степени может затруднить положение союзников в разрешении вопросов, касающихся Балкан, островов, Эпира и Южной Албании, где несомненно великогреческие притязания столкнутся с интересами великих держав». Он выражал надежду, что французское правительство, «оказывая широкую поддержку Венизелосу», будет сдерживать эти устремления. Милюков давал указание Демидову «не упускать из виду, что окончательный переход власти к либеральной партии во главе с Венизелосом может создать некоторые осложнения, в особенности, если национальная партия поставит своей задачей осуществление великогреческой программы с ее широкими территориальными захватами, что может оказаться в полном противоречии с нашими интересами и необходимостью умиротворения Балкан».

Рибо успокаивал Милюкова тем, что Франция «не примет перед Венизелосом никаких обязательств в смысле националистических стремлений греков», и уверял, что «Франция не примет в этом отношении никаких решений без предварительного соглашения с Россией».

Беспокойство не покидало Временное правительство. На заключительном совещании в Париже по греческим делам 5 мая 1917 г. Извольский от имени русского правительства напоминал союзникам об «опасности поощрения великогреческих вожделений Венизелоса». Однако, как пишет советский историк А. В. Игнатьев, «Италия, Франция и Англия не стеснялись в своей политической игре задевать интересы истощенного русского партнера», поощряли претензии венизелистов на то, чтобы выступать «в качестве влиятельного фактора Восточного вопроса». При этом не вызывает сомнения, что западные державы не собирались передавать «ключи» от Черного моря и Константинополя в руки греков и лишь «играли» на их националистических чувствах. Выдвижение Венизелосом (после его прихода к власти летом 1917 г.) программы объединения Греции и греков на почве «бессмертных традиций эллинизма», а также позиция Франции не могли не беспокоить русскую дипломатию. «Французское правительство не щадит в отношении венизелистской Греции симпатий, — писал Демидов. — Опасаюсь, как бы впоследствии компенсации не превысили значительно оказанные Грецией услуги». Демидов сообщал Терещенко, что «для Венизелоса идеальной была бы интернационализация (Стамбула. — О. С.), но окружающие его лица, да и большинство греков-мегаломанов... несомненно снова лелеют оставленную мысль (о Великой Греции. — О. С.), особенно при некотором французском поопдеении, направляемом главным образом на усиление эллинского боевого духа».

В июле все большее значение в Афинах стала приобретать профранцузская газета «Прогрэ». Особое внимание русского посланника вызвала передовица от 6 июля, проникнутая мыслью о необходимости «поднять греческий боевой дух для осуществления великой роли эллинизма». В ней говорилось: «Видимо Россия, оставив надежду на завоевание, хочет отдать Константинополь самому смелому и удачливому». Намерение произвести на читателей впечатление было очевидно и имело далеко идущие последствия. Возбуждение вскоре передалось другим органам печати. Через две недели Демидов писал из Афин: «Здесь, бесспорно, возродилась оставленная было надежда на обладание Византией». Сведения, передаваемые из Афин русским посланником, становились все более тревожными. Дух шовинизма стал господствующим во многих статьях, касавшихся вопроса о Константинополе и проливах, как в афинской, так и в провинциальной прессе. Венизелистская «Патрис», обращаясь к королю Александру, взывала: «...Если захочешь, ты можешь стать легендарным королем. Родина ждет осуществления своих идеалов!». Широко комментировали греческие газеты выступления Э. Венизелоса в парламенте. Особое впечатление на печать произвела та часть речи, где говорилось об упущенной в печальный период проведения союзниками Дарданелльской экспедиции возможности взятия Константинополя благодаря помощи греческой дивизии. «Продос» сокрушалась, что Греция «упустила удобный случай вступить в овеянный легендами... город». «Этнос», вторя ей, писала: «Греция упустила случай увидеть греческие войска в городе своих национальных вожделений и стать великой европейской державой». Вместе с тем заявление русского правительства о целях войны, выраженное в формуле «без аннексий и контрибуций», окрылило греческих националистов, которые стали обосновывать свои притязания на территории, населенные греками, принципом самоопределения народностей. Демидов писал Терещенко 28 июля 1917 г.: «Россия ныне пользуется в Греции несравненно большими симпатиями со времени революции и с отказом ее от всяких империалистических стремлений; печать единодушно восхваляет по понятным причинам новую русскую ориентацию, успехи России вызывают радость». Под впечатлением русского наступления в июле 1917 г. все газеты посвятили восторженные статьи о «революционной русской армии». «Мы с исключительным интересом, особенно со времени наступления, следим за событиями в России, дружественной и единоверной», — писала газета «Скрип». «Русские офицеры и солдаты всюду являются предметом горячих оваций», — сообщали «Биржевые ведомости». «Отныне, — писала «Неон асти», — на Россию как на фактор прогресса и цивилизации могут рассчитывать все угнетенные народы!».