Ольга Смышляева – Княжна Тобольская 4 (страница 62)
— Довольно! — не выдержал князь Артемий. Поднявшись с места, повернулся к венценосному брату и с нажимом спросил: — Олег, тебе не надоел этот спектакль?
— Обвинения серьёзные и смятение подняли немалое, — размеренно заговорил государь, словно древний старец, но, подозреваю, тут дело не в возрасте. Ему просто тяжело сидеть, несмотря на мягкие подушки и удобную спинку трона. — Мы обязательно их проверим… — Он выдержал многозначительную паузу, заставившую напрячься каждого, а затем перевёл взгляд на меня: — Ты сказала, что язычники действовали в интересах одного из моих братьев, девушка, но не назвала его имя.
— Князь Артемий. Он же… — вывела на экран отсканированные фотографии из папки своего кузена, — первая жертва «Смертельного союза».
Изображение распластанного в фиолетовом круге мужчины с лицом Артемия вызвало шок. Тот самый нокаутирующий удар, который я припасла на финал. За первой фотографией последовали другие. На них был уже не только его высочество, но и место преступления во всех деталях. Зэд и Икс в кадр не попали, но на фоне мёртвого брата Великого Князя они бы всё равно затерялись.
— Подделка! — почти сразу раздалось со всех концов зала, включая балконы.
— Только если у князя Артемия нет ритуального шрама на груди, — парировала я.
Что интересно, его братья Любомир и Василий наблюдали за суетой с выражением мрачного, почти злорадного удовлетворения на лицах и вступаться за родственничка явно не спешили. Если всё озвученное мной правда, Артемий «украл» у них сторонников в преддверии самых важных в жизни выборов. А там, где большая власть, сантиментам нет места.
Князь Олег нахмурился. Подлинность фотографий навскидку не определить, однако так сразу отвергать их не стоит. Физически чувствовалось, как ему хочется прекратить «сцену» и убрать меня куда-нибудь подальше и поскорее, но… Репутации правящей семьи уже нанесён урон в прямом эфире, и теперь задача Князя — сохранить лицо власти, то есть, занять беспристрастную позицию.
— Почему же возмущаются здесь все, кроме вас, господин фон Фюрстенберг? — задался он вопросом. — Неужели вам совсем нечего сказать в ответ?
Фриц поднялся с кресла нарочито вальяжно, с достоинством человека, который не верит, что его могут тронуть. Только как ни пытался оставаться спокойным, глаза его выдавали. В них будто сидел сам демон ада — ничего доброго, лишь пустота, холод и испепеляющая ненависть в мою сторону. Псионическое предчувствие резко скакнуло с отметки умеренной опасности на отметку повышенной.
— Разве я должен что-то говорить? — Фридрих развёл руками. — Как-то оправдываться? Возмущаться? Это удел виновных.
Звук его голоса с характерным немецким акцентом всколыхнул очередную волну неконтролируемой ненависти в глубине души. Так звучала моя смерть. Я до побелевших костяшек вцепилась в трибуну, чтобы не поддаться тёмной стороне силы и не придушить тварь на месте. Подсознательный гнев в адрес убийцы Ирэн очень плохо поддавался контролю.
В который раз за вечер я медленно выдохнула. Противника нельзя ненавидеть, это неспортивно.
— Недостаточно ткнуть в человека пальцем и воскликнуть: «Я знаю, что это он!» — продолжил Фридрих. — Слова княжны Тобольской лишь карточный домик из безумных догадок. Её улики — дым без огня. Уверенность — самообман. Цель — посеять раздор перед судьбоносными выборами Великого Князя.
Он двинулся к трибуне, как удав к кролику. Высокий, статный, с двумя клинками на поясе. Опасность оставалась повышенной, но не зашкаливала, значит, причинить мне вред он не намеревался. По крайней мере, прямо сейчас. Так же, судя по всему, считал Омский.
— Раз дым без огня, отчего же ваши ручные губернаторы так противятся замкнуть эссенцию на клинке? — спросила я с деланным равнодушием. — Простенькое действие, и всё сказанное тут обратится в ложь, а меня уведут в застенки. Ну же.
Фюрстенберг изогнул бровь в презрительном жесте.
— Неважно, кто они и почему возмущены. Причём здесь я?
— Не скромничайте, ваше сиятельство, вы знаете причину.
— Сильно сомневаюсь.
— Допросите их, господа! — Я указала в сторону болванок. — Они видели Фридриха фон Фюрстенберга в лицо, когда он убивал их в отражённом мире. Безжалостно и цинично, трёхклинковым ритуальным ножом… точно в сердце.
В парламентском зале стало тихо. Губернаторы, еще минуту назад напыщенные и уверенные, теперь казались бледными восковыми фигурами с остекленевшими глазами. Один из них, молодой парень Саханай Якутский, судорожно сжал подлокотники кресла, будто боялся провалиться сквозь него.
— Вы ведь ничего не забыли, — заговорила я с сочувствием. — Не забыли, не простили и так сильно желаете поквитаться с тем, кто лишил вас жизни и всего дорогого, что гнев выворачивает душу. Теперь бояться нечего, это конец. Так зачем упорствовать и дальше покрывать своего убийцу?
А в ответ молчание. Собственно, не сюрприз.
Величество беззвучно хмыкнул.
— Если кому-нибудь есть, что сказать, лучше говорите сейчас, — спустя несколько томительных мгновений раздался его тихий голос. — Я не люблю, когда меня водят за нос.
Последняя реплика предназначалась уже мне, и была наполнена угрозами всего плохого.
Я нервно сглотнула. В собранной информации уверена на все сто, но лучше бы она подтвердилась здесь и сейчас, а не в казематах после препирательств, экспертных проверок и разнообразной юридической казуистики. Или, чего доброго, пыток.
— Она права! — возглас Афанасия Тверского прозвучал неожиданно громко. — Я не выбирал такой судьбы.
Присутствующие поперхнулись воздухом. Признание Тверского вызвало уже не просто перешёптывание, а ужас. Напряжение в зале кратно скакнуло, а я наоборот немного расслабилась. Казематов не будет.
— У меня была хорошая жизнь… семья… карьера… — его превосходительство говорил прерывисто, будто слова обжигали ему горло. — Пока не пришёл он. — Дрожащий палец вытянулся в сторону немца. — Признаю́сь! Я не тот, кем вы меня считаете, но это не моя вина!
— Возмутительная ложь! — заорал Семипалатинский, но его голос утонул в нарастающем гуле.
Князь Артемий осел в кресле. Кажется, упал в обморок.
Повинуясь телепатическому приказу Омского, к сцене тут же поспешили стражи.
— Ты ответишь за всё, Фридрих, — произнесла я шипящим от злости голосом.
— Не думаю, — его губы растянулись в улыбке слепой ярости.
Слишком поздно до меня дошло, почему всё это время он был так спокоен. Тому, кто в любой момент может исчезнуть, нечего бояться.
Предчувствие взвыло сиреной. Я рефлекторно потянулась за своим клинком, но схватила лишь шёлк платья. Чёртов дресс-код!
В то же мгновение руки фрица сомкнулись кольцом вокруг моих плеч. Хлопок ладоней, и мир раскололся на миллиарды хрустальных осколков.
Глава 40
Холодный проливной дождь барабанил по асфальту и отражался в лужах, подсвеченных тусклым жёлтым светом уличных фонарей. Всполохи молний трещинами рассекали чёрное ночное небо. Мы очутились на пустынной парковке авторынка — огромной и заброшенной в столь поздний час. Редкие машины застыли под напором непогоды, их тени казались призраками. «Лада», «Вольво», «Рено»… Никаких «Каракалов» или «Астр».
Прямо напротив высилась Белая башня — легендарный символ Уралмаша, монструозное строение эпохи конструктивизма, высеченное из бетона и дерзости авангарда. Её ни с чем не спутаешь. На нас смотрел мой город, родной до боли в груди и в то же время невозможно чужой.
Пресвятая дичь, я дома!
Зэд, небось, сейчас посмеивается из своего злодейского ада. Он говорил, что Фюрстенберг способен создавать порталы в отражённый мир не только для себя, а я не поверила.
— Сменил обстановку, не возражаешь? В Парламенте стало слишком шумно.
Фридрих обнаружился в нескольких метрах правее. Стоял под дождём и деловито приглаживал намокшие волосы, чтобы в глаза не лезли. Каков джентльмен! Дал время собрать мысли в кучу, прежде чем напомнить о себе.
— А тут слишком мокро. — Я поднялась на ноги.
Холодные капли уже успели промочить платье насквозь, ткань потемнела и неприятно облепила ноги. Спрашивать «Где это мы?» не стала, а сам Фридрих рассказывать не спешил, полагая, что шок и неведение заставят меня нервничать сильнее.
— Василиса Тобольская, кузина Александра, жертва номер восемь, — произнёс он канцелярским тоном, будто досье читает. — Я помню тебя и ту, кто должен был стать тобой. Её звали Ксюша. Милая, наивная глупышка. К сожалению, ритуал провалился. Барменша из клуба для психов влезла в процесс и всё испортила.
— Видимо, эта барменша была очень храброй девушкой.
— Храбрость, где не просили, — красивое название для глупости. Она умерла от моей руки.