Ольга Славнейшева – Нет прощения! (страница 20)
Это была черта.
РИЧИ ТОКАДА — 3
«Экотерру» внесли в список запрещенных организаций, наряду с «Кровавыми Братьями» и «Единым Наркотическим Фронтом» — на следующий день после того, как Лаки сделал нам татуировки. Теперь любая ерунда вроде медосмотра могла привести к смерти. Я не понимал, зачем ему это было надо, он же вел себя, как будто ничего не случилось. Ритка узнала об этих татуировках первой, но Лаки объяснил ей, что сейчас так модно. Между ними вышла непонятная сцена — Ритка упрашивала сделать ей такую же картинку, говорила, что любит его и хочет стать одной из нас. Не знаю, что он на это ответил. Я вышел из дома подышать воздухом. Ненавижу подобные сцены!
Сквозь хаотичные обрывки воспоминаний пробивалось неприятное ощущение недосказанной фразы, и я, уцепившись за это чувство, вернул себя назад во времени, пытаясь вспомнить хоть что-то. И вспомнил. Несмотря на жаркий полдень, мне стало холодно. Как он сказал? Мы живем в последние дни перед концом света? «Экотерра» — это «Чистая Земля»? А вовсе не погромы на птичьем рынке? Что он пытался сказать этим?.. Я впервые задумался над тем, что же такое
«Экотерра» на самом деле. Лаки контролировал меня, я сопоставил свои пробуждения в уютном кресле с последующим пересмотром собственных взглядов и понял одно: нельзя меняться так быстро.
Нельзя из пугливого брэдмена за какой-то месяц превратиться в блокатора с холодными глазами Доброго Героя. Нельзя.
Без соответствующей программы.
Мне было о чем подумать. Я бесцельно побрел по улице. Дорога спускалась вниз, справа и слева тянулись древние стены, сложенные из каменных блоков. Интересно, как назывался этот город до того, как его поглотил гигаполис Стад-Рей? Ведь как-то же назывался… Может, он выдерживал штурмы и осады, и по этой самой мостовой лилась кровь, но теперь старый город утратил свою душу, просто став частью чего-то другого. Я представил, что вокруг, вместо аккуратных одинаковых газонов, простирается радиоактивная пустыня, а вдали мерцает силовой купол, и на фоне его сияния высятся обломки ратуши с пустыми проемами окон, и что-то в этом было, что-то зловещее и прекрасное одновременно.
Мне захотелось пить и я зашел в кафе, где неожиданно наткнулся на Кула.
— Ричи! — взревел он. — Ты уже ходишь? Я слышал, ты мочишься в штаны с тех пор, как тебя накачали разными таблетками? Ну-ка иди сюда, детка!
От неожиданности я растерялся и не знал, что делать. Лаки не было рядом, и на секунду я вспомнил все прежние страхи. Но потом вдруг пришло ощущение ветра в ладонях и я, испугав самого себя, спросил:
— Кул, а ты прыгал с парашютом?
— Чего? — он был один, без компании своих подонков, и выпендривался не так, как обычно.
— С парашютом, — повторил я. — Не с параши, как тебе, скорее всего, послышалось, с параши ты прыгал и не раз, иначе бы от тебя так не воняло… А с парашютом?..
У него побагровело лицо, но меня уже понесло. Я уселся напротив него и принялся доводить Кула, невзирая на спазмы ужаса в центре живота.
— Посмотри на себя, Кульчик. Ты не эмпи, ты — вонючая человекоподобная обезьяна. Ты похож на кучу собачьего дерьма! Ты когда умывался в последний раз, а, козлина? Козлиный урод! Ты — дешевка, понял? Рядом с тобой даже неприятно находиться, не то, что говорить…
Кул сначала ничего не понимал, и только хлопал своими водянистыми глазами, а потом, когда понял, перевернул на меня стол, и мы покатились по полу, молотя друг друга кулаками. Лаки заставлял меня отжиматься не зря. Я едва не придушил его.
— Я тебя урою, — хрипел Кул, исходя слюной. — Тебе конец!..
Осознав, что задушить его вряд ли удастся, я начал колотить его головой об пол, но тут нас растащили. Хозяин заведения не стал разбираться, кто из нас разбил больше тарелок, просто выписал счет и сказал, что если я не оплачу его, то он вызовет копов. Я спросил, почему к Кулу нет никаких претензий, хоть это он первый напал на меня.
— Оплати счет, сынок, — повторил хозяин. — Или я вызову копов.
Счет был не особенно большой, денег мне хватило. К тому же воспоминание о татуировке отбило всякое желание препираться. Но все равно я чувствовал себя героем, ведь мне удалось побороть собственный страх.
Лаки, выслушав мою историю, вовсе не обрадовался и не похвалил меня.
— Ричи, ты кретин и идиот, извини, что мне приходится применять к тебе эти термины. Ты мудак!
Кажется, он действительно разозлился.
— Но он первый… — заскулил я.
— Ему можно!
— Почему?!
У Лаки затвердели скулы. Он ткнул меня пальцем в грудь.
— Потому! Понял? Попади ты к копам, нас с Риткой нахватили бы прямо здесь, по твоему адресу! Ты идиот, если не думаешь о таких вещах! Тебе плевать на собственную стаю!.. То, что ты устроил драку в людном месте, еще не значит, что ты — крутой!..
— Но у меня не было выбора… — защищался я, хотя и понимал, что он прав.
— Выбор есть всегда, — сказал Лаки. — Ты мог бы просто уйти.
— И он бы решил, что я струсил!..
— И что? Тебе было не подождать до школы? Если ты не научишься думать, то станешь такой же тупорылой козлиной, как и твой драгоценный Кул! — он включил на пульте кнопку громкости, и стало слышно, как по визору опять обсуждают «Экотерру».
— Извини, — вздохнул я. — Я действительно кретин.
— Ладно, расслабься… — Лаки протянул мне зажженную сигарету «Стразз».
— Покури и успокойся. Когда-то я был таким же. Это потом пройдет.
Из ванной вышла сияющая Ритка. Она прыгнула на колени к Лаки и прижалась к нему; и мы все вместе смотрели передачу про экологический терроризм, пока она не сказала:
— Ричи, смотри! — и развернула полотенце.
— О, нет! — выкрикнул я, увидев такую же татуировку, как у меня и Лаки. — О, дьявол!.. Зачем?!
— Ритка одна из нас, — непререкаемым тоном заявил Страйк. — Разве ты против? Она сможет нам помочь.
— А если…
— Что если? — он пристально поглядел мне в глаза. Ритка вцепилась в него покрепче.
— Да и черт с вами! — крикнул я. — Давайте всей школой теперь сделаем такие татуировки!
— То, что ты носишь на своей груди, напротив сердца, это всего лишь символ. «Экотерра» начинается отсюда, — он постучал себя по лбу. — Ты уделяешь слишком большое внимание ерунде. Ритка не дерется с Кулом среди бела дня в людных местах. И теперь, когда ей не раздеться перед посторонними, она ни с кем не будет нам изменять…
— А давай на ней женимся! — буркнул я, и он зашелся от смеха.
На следующий день нам все же пришлось отправиться в лицей, и первым делом мы посетили кабинет директора. Хоть мы были и не виноваты в том, что угодили в больницу, директор говорил с нами довольно жестко. Но это ничего не значило — учитывая сложившиеся обстоятельства, ему все равно пришлось допустить нас до экзаменов, проставив многие зачеты автоматом.
— Кажется, федералы тебя списали, — обрадовал меня Лаки, когда мы вышли в коридор.
— Списали? — не понял я.
— Ну, забраковали. Нейролептический шок в юном возрасте мешает становлению специализации, и ты вряд ли попадешь в федеральную разработку.
— А ты?
— И я тоже. Мне никак не удается дотянуть до выпускных уже второй год подряд.
— В прошлый раз было что-то подобное? — спросил я. — У тебя два шрама на груди. Это от пуль?
— Ну, да… — беззаботно отозвался он.
— Ну, не хочешь говорить…
— Да тут говорить-то не о чем! — засмеялся он. — Вот я возьму пистолет, пальну в тебя пару раз, и у тебя будут такие же точно шрамы! О чем тут говорить?
— Тебя из-за этого перевели в Двойку, да? — не удержался я. Мне давно хотелось узнать про него хоть что-нибудь. Но он перевел разговор на другую тему.
— Я уверен, что мы сдадим экзамены без проблем. Мы им больше не нужны… Определенный процент таких, как мы, всегда отсеивается в процессе обучения, это же система!
Я хотел сказать, что мне плевать, как я сдам эти экзамены, но тут мы вышли из здания на крыльцо, где, обступив магнитофон, тусовались приятели Кула, и эти псы снова слушали «Нет Прощения!».