Ольга Сиверченко – Нить Ариадны. Как не заблудиться в цифровом лабиринте? (страница 1)

Нить Ариадны. Как не заблудиться в цифровом лабиринте?

Дисклеймер и предупреждение

Настоящее произведение представляет собой публицистическое и научно-популярное исследование. Автор высказывает суждения, которые являются частным мнением.

В книге критикуются универсальные формы злоупотребления властью, информационного контроля и манипуляции сознанием, которые могут проявляться в любых обществах и в любые исторические периоды.

В книге отсутствуют:

призывы к экстремистской, террористической или иной насильственной деятельности;

призывы к нарушению территориальной целостности РФ;

публичное распространение заведомо ложной информации об использовании Вооружённых сил РФ;

оскорбление представителей власти, судей, военнослужащих;

реабилитация нацизма (автор осуждает нацизм и все формы расового, этнического и религиозного превосходства);

возбуждение ненависти либо вражды по любым признакам.

Автор выражает надежду, что книга послужит развитию критического мышления и цифровой грамотности, а не использованию описанных механизмов во вред.

Введение

Дорогой читатель!

Я хочу поблагодарить тебя за то, что ты решил прочитать эту книгу. Когда-то я тоже была на месте читателя, который хотел бы прочесть книгу, подобную той, что сейчас ты, дорогой читатель, держишь в руках или открыл в приложении. Такую книгу повстречать мне, увы, не довелось, при этом я никогда не думала, что стану писать книгу сама. И тем не менее — уважаемый читатель, ты держишь в руках довольно увесистый том, который разросся до размеров, вызывающих у меня самой лёгкое недоумение, неужели всё это — и правда я? Неужели это всё, слово за словом, ночь за ночью, рождалось на свет именно из-под моей клавиатуры?

Всё началось не с праздного любопытства и не с желания внести свою лепту в бесконечный поток литературы о том, как «цифра» меняет нашу жизнь. Эта книга родилась из ощущения, что современность стала слишком сложной, слишком многослойной, с внутренних вопросов. Обострились эти вопросы лично для меня, когда в России заблокировали Facebook, потом Instagram и YouTube. Не буду лукавить, я никогда не была активным пользователем Facebook или Instagram, у меня не было там бизнес-проектов или доходов от рекламы. Сам факт блокировки — как щелчок выключателя, после которого платформа, ещё вчера казавшаяся такой же естественной частью повседневности, как кислород, вдруг исчезла, меня задел. Как будто у тебя из квартиры бесшумно вынули стену, которую считал несущей, а оказалось, что она была фанерной — и ты этого просто не замечал. И вот тогда, в этом состоянии, наполненная вопросами, я пересмотрела фильм «Социальная сеть» Дэвида Финчера. Фильм многие когда-то видели, а потом, как это часто бывает, благополучно отложили в сторону, оставив в памяти лишь смутный образ гениального, неловкого, одержимого юноши и финальную сцену с бесконечным обновлением страницы в пустой комнате.

Зачем я его пересмотрела? Честно говоря, я и сама тогда не очень понимала. Наверное, мне хотелось найти в нём что-то, что осталось за кадром политической повестки, — не объяснение, почему Facebook заблокировали, это в целом, итак, было понятно, а объяснение, почему мы вообще когда-то туда хотели, регистрировались, выкладывали фотографии, писали посты, ждали лайков, страдали, когда их было мало, и радовались, когда много.

Что с нами сделали? Или, быть может, что мы сделали с собой сами, позволив этому случиться?

Фильм, на первый взгляд, про успех, про то, как двоечник из Гарварда обыграл всех и стал самым молодым миллиардером в истории. Но смотрелся он — и это было второе, более глубокое погружение — про что-то совсем другое. Про одиночество. Про холод. Про то, как человек постепенно, незаметно для себя превращается в функцию, а дружба — в строчку искового заявления. Про мир, в котором рождался алгоритм, который знает тебя лучше, чем ты сам, и использует это знание не для того, чтобы сделать тебя счастливее, а чтобы удержать перед экраном ещё на пять минут, ещё на десять, навсегда.

У меня нет учёной степени, но это не лишает меня умения, а главное, желания думать. Я просто шла по цепочке своих вопросов, как по следу — как, наверное, идёт по следу собака, которая не знает, куда точно выведет ее тропа, но чует, что там, впереди, что-то важное, нечто, что стоит того, чтобы сбить лапы. След привёл меня в такие дебри, о которых я в начале пути не могла и помыслить. В древнегреческие мифы — к лабиринту, где Минотавр ждал своих жертв, и к той самой нити Ариадны, без которой ни один Тесей не нашёл бы дороги назад. В XVII век — к иезуитам, которые построили первую в истории глобальную сеть, задолго до интернета, с центральным «бумажным генералом» в Риме и тысячами миссионеров по всему миру, писавших отчёты и получавших инструкции, как солдаты невидимой армии. В XX век — к Коминтерну и нацистам, которые эту же сетевую логику применили для политического террора, превратив человека из цели в средство, из соседа во врага. А потом — в Кремниевую долину, где все эти истории сошлись, перемололись в алгоритмах и были проданы нам обратно под видом свободы, удобства и «просто хорошего сервиса, о котором вы нас и просили».

Эта книга — не учебник и не манифест. В ней нет готовых ответов — я их не нашла, да и не уверена, что они вообще могут существовать в том мире, который мы описываем. В ней нет простых решений — запрети, заблокируй, посади, отключи, — потому что за годы работы с текстами я усвоила одну горькую истину, у любой сложной проблемы есть простое, понятное и почти всегда неверное решение, и чем громче его предлагают, тем осторожнее к нему стоит относиться. В этой книге есть только одно — честная попытка пройти этот путь вместе с вами, шаг за шагом, поворот за поворотом, заплутать в тупиках и вернуться, чтобы выбрать другую дорогу, и никого не обманывать на этом пути, в том числе себя.

Я приглашаю вас в путешествие. Не обещаю, что оно будет лёгким — я вообще не доверяю обещаниям лёгкости, потому что лёгкие книги, как правило, забываются на следующий же день, не оставляя ни следа, ни мысли. Оно будет долгим, местами запутанным, местами, боюсь, откровенно тяжеловесным — потому что любой глубокий анализ требует не только ума, но и терпения, а терпение, увы, не в почёте у тех, кто привык к коротким роликам и мгновенным ответам. Но я обещаю, что мы не будем просто пересказывать чужие мысли. Если вы готовы, впереди — удивительная дорога: дорога, на которой мифы встречаются с алгоритмами, история — с технологиями, а прошлое — с будущим, которое мы создаём сами.

А в самом конце — я не знаю, что нас ждёт в самом конце. Может быть, выход. Может быть, тупик. Может быть, очередной поворот, за которым обнаружится новый лабиринт, ещё более хитроумный, чем тот, из которого мы так отчаянно пытались выбраться. Но я точно знаю одно, в одиночку идти страшно, а вместе — всё же чуть легче. И что честный разговор — пусть даже с самим собой, пусть через книгу, пусть даже в эпоху, когда честность стала дефицитом, — уже меняет что-то в этой реальности. Делает её чуть менее плотной. Чуть более проницаемой для света, который, возможно, проведёт нас сквозь все стены.

Так что, если вы всё ещё здесь, если вы дочитали это длинное введение до конца — не закрывайте книгу. Берите нить. Я держу свой конец. Дальше мы пойдем вместе.

Глава 1. Культура как инструмент диагностики

1.1. Искусство как ранняя система предупреждения

Представьте себе мир, в котором вдруг исчезнут все политологи, экономисты и прочие специалисты, объясняющие общественное устройство. Сегодняшнему человеку довольно сложно представить себе мир, картину которого объясняет что-то помимо науки.

Потеряем ли мы фокус в таком мире? Перестанем ли совсем понимать, что происходит вокруг нас? Я думаю, что нет. Ведь в таком донаучном мире человечество существовало достаточно долго. Картина мира там была иной, но не отсутствующей.

Конечно, картина мира получится своеобразной. Но стоит задуматься над тем, что когда происходит что-то по-настоящему важное, социологи заговорят об этом через год — когда обработают данные. Политологи — через три, когда выйдут статьи и обзоры в рецензируемых журналах. Экономисты — через пять, когда статистика наконец догонит реальность.

А кто же формирует картину мира раньше других?

Художники, писатели и режиссёры говорят о важном в настоящем времени. Они фиксируют зарождающуюся социальную реальность ещё до того, как она становится видимой институционально или измеримой статистически. Они чувствуют изменения раньше, чем те превращаются в факт.

Но важно уточнить: речь не о «пророчестве» в мистическом смысле и не о романтическом образе гения, заглядывающего в будущее. Речь о другом механизме — о сдвиге чувствительности.

Общество меняется не скачком, а через микротрещины: в языке, в формах поведения, в новых типах одиночества, в новых способах власти и зависимости. Эти изменения сначала не фиксируются статистикой, потому что статистика всегда работает с уже оформленным.

Именно здесь возникает особая функция искусства — не объяснять, а раньше других улавливать деформацию формы.

Художник не предсказывает будущее. Он улавливает настоящее в состоянии его распада. И в этом смысле он работает как ранний сенсор социальной системы.