Ольга Шумяцкая – Теткины детки (страница 22)
— Ее тоже выселят.
— Да… выселят. Может, возьмем ее к себе, пока не выселили?
Леонид молчал.
— Тебе легче будет? — спросил наконец.
Она кивнула.
— Ну давай.
Легче не стало. Марья Семеновна и Евдокия Васильевна поменялись ролями. Мать завоевала территорию и, как любой завоеватель, не щадила побежденного. Теперь Марья Семеновна приходила в гости лично к ней, Евдокии Васильевне. Евдокия Васильевна выходила в коридор, цедила сквозь зубы: «Здрассьти!» — и смотрела, как Марья Семеновна снимает ботинки. «Вы на коврик, на коврик ставьте!» — говорила Евдокия Васильевна. Марья Семеновна ставила на коврик. Евдокия Васильевна хватала швабру и подтирала чистый пол. Однажды Марья Семеновна пришла, когда Татьяны не было дома. Леонид зашел в Катькину комнату.
— Евдокия Васильевна, вы не поможете там, на кухне?
Евдокия Васильевна вышла на кухню. Марья Семеновна сидела у стола, выпрямив спину и теребя в пальцах чайную ложечку. Смотрела перед собой пустыми глазами. Евдокия Васильевна удовлетворенно кивнула, мол, конечно, конечно, как не помочь, когда в доме люди, не самим же им по шкафам лазать. Пожарила яичницу. Покормила Леонида и Марью Семеновну. Яичница окончательно превратила Марью Семеновну в гостью.
Рину Евдокия Васильевна не любила и, когда та звонила, громко кричала Татьяне: «Иди! Тебя… эта!» И, передавая Татьяне трубку: «Звонит и звонит. Делать нечего, вот и повадилась выведывать». Татьяне от стыда хотелось залезть под стол, но приходилось идти к телефону и разговаривать с Риной. «Ты не волнуйся, я же все понимаю», — тихо говорила Рина. От этого понимания хотелось повеситься. «Да, она права! Права!» — однажды чуть было не крикнула Татьяна, но от этой материнской правоты, высказанной так грубо и явно, становилось только хуже. Увидев Рину на пороге, мать бросала знаменитое «Здрассьти!» и удалялась к себе. К столу не выходила, а если выходила, то сидела с каменным лицом, по слогам роняя слова и по капле цедя вино из высокого фужера.
— Как ты думаешь, если к нам придет английская королева или Леонид Ильич Брежнев, она тоже скажет «Здрассьти!»? — смеялся Леонид.
Татьяна виновато улыбалась.
С Лялей — другое дело. Лялю мать почему-то считала своей. Принцип отбора был неясен. Трудно было предположить, что в выборе матери играла роль Татьянина привязанность. На такие мелочи мать внимания не обращала. Однако интуиция ее не подводила.
Катька немножко поскандалила по поводу того, что в ее комнату втиснули еще одну кровать и тем самым сильно ущемили личную свободу, но быстро утихла. Стало ясно, что никуда Евдокию Васильевну больше не переселят. Все пошло своим чередом. Только Леонид ей очень мешал. Все время попадался на пути. Свет в туалете не гасил. Пол в ванной заливал. Сковородку сжег. Денег нет, а сковородки жгут. Картошку принести не допросишься. И по вечерам велят звук в телевизоре выключать, ему, видите ли, звук мешает формулы царапать. Сидит и царапает. Сидит и царапает. А у Таньки приличного пальто нет.
— Ты меня простишь? — как-то спросила Татьяна Леонида.
— Давно простил. За все и навсегда.
Он улыбался своей насмешливой улыбкой, но ей казалось, что улыбку вырезали из глянцевой бумаги и приклеили к его лицу.
С годами каждый из них обрастал своей скорлупой. Ляля с Мишей стали тяжелы на подъем, из своего Юго-Запада выбирались редко. По вечерам Ляля бежала домой, кормила Мишу и Марью Семеновну. Миша читал газеты, потом сидел на кухне, смотрел, как Ляля возится с кастрюлями. По выходным ходили на рынок, делали генеральную уборку, Ляля готовила обед на неделю вперед.
Витенька с Аллой делали реверансы. Так Татьяна говорила. А эти двое и вправду вечно сюсюкали, оттопыривали пальчики, называли друг друга идиотскими прозвищами — какими-то Рыжиками, Коржиками, Мурзиками. В разговоре жеманничали, ничего не говорили прямо, все — намеком, намеком, подергивая бровками и поводя глазками. Когда приходили в гости, Алла еще на пороге слегка подпрыгивала и делала маленький книксен, а Витенька шаркал округлой ножкой, оттопыривал округлый задик и чмокал мимо щеки. Потом Алла долго приглаживала у зеркала идеально уложенные волосы, а Витенька поправлял платочек в нагрудном кармане. Он сам шил галстуки и платочки диких химических расцветок и страшно этим гордился.
— Когда Рыжий идет по улице Горького, это… — Витенька жмурился, и Татьяне казалось, что сейчас он поцелует кончики пальцев. — Это… фантастика! Смотрят все!
К себе, впрочем, не звали. Однако в общих забавах на чужой территории участвовали охотно. Однажды Катька потребовала, чтобы ее 7 ноября повели на демонстрацию.
— И в кого ты у меня такая активистка! — вздохнул Леонид, когда Катька в ультимативной форме заявила, что будет встречать день рождения на Красной площади и непременно под революционные песни.
В кого активистка, было понятно. Ляля заседала в профкоме своего богом забытого НИИ, собирала деньги на дни рождения и на 8-е Марта после первой принятой коллективом рюмашки выходила из-за стола со своей цыганочкой, стреляя по сторонам круглыми украинскими глазами. Еще Ляля выпускала стенгазету «Перспектива», сама сочиняла стишки, сама писала фельетоны и дружеские шаржи рисовала тоже сама, в том числе и на себя. За все это ей полагалось два продуктовых заказа в неделю. Один отходил Татьяне и Леониду. Каждый четверг Леонид на метро и двух автобусах ехал к Ляле на работу за курицей и банкой зеленого горошка. Однажды приезжает, смотрит, а в газете «Перспектива» вместо стишков — белый кусок ватмана.
— Что, Лялька, перспектив никаких? — спросил, запихивая в пакет куриные когти.
— Никаких, Ленька, — вздохнув, ответила Ляля.
На демонстрациях Ляля всегда шла в, первом ряду, держа транспарант с названием института.
— У нас Лялька правоверная, — говорил Леонид.
— Да брось ты, — отвечала Татьяна. — Энергию девать некуда, а так все в порядке, не сомневайся.
Катьку снабдили воздушным шариком и красным флажком и отвезли в семь часов утра к Марьинскому мосторгу, где собирался Лялин институт. Холод стоял дьявольский. И ветер, и ледяная каша под ногами, и черт знает что с расхристанных небес.
— Может, останешься? — спросила Татьяна, затягивая на Катьке шарф.
Катька помотала головой.
Шли долго, останавливаясь через каждые сто метров, пропуская другие, более важные колонны. Время от времени Ляля стаскивала с Катькиных ручонок варежки и энергично растирала пальчики, похожие на палочки эскимо. На улице Горького движение совсем застопорилось. Стояли, ждали. Прошел слух, что Брежнев устал и скоро уйдет с Мавзолея, но надо подождать. Подождали. Потом еще. Потом Ляля посмотрела на жалобные Катькины глазенки, на разбухшие от сырости сапоги и решительно выдернула ее из колонны.
— Сейчас… сейчас согреешься, — пробормотала Ляля и побежала к соседнему дому.
Влетела в подъезд, понеслась по лестнице. Катька болталась сзади, с трудом передвигая одеревеневшими ногами.
— Мы куда?
— К дяде Вите и тете Алле.
Вдруг остановилась, велела Катьке обождать и понеслась обратно, на улицу. На улице нащупала в кармане двушку, стала накручивать диск в автомате. Витенька взял трубку сразу, как будто ждал звонка.
— Витька! — крикнула Ляля. — У меня Катька замерзает. Мы с демонстрации сбежали. Чаю нальете?
— Подожди секундочку.
В трубке раздался шорох, шепот и раздраженный возглас Аллы.
— Ты понимаешь, Ляль… — виновато произнес Витенька. — Сегодня никак не получится. Может, в другой раз, а?
Ляля повесила трубку, вышла из автомата, аккуратно прикрыла дверь. В подъезде села перед Катькой на корточки, поцеловала в нос.
— Поехали к нам. Бабушка тебя заждалась. Родителям позвоним, печенье испечем — будет день рождения.
Вечером, пока Катька наворачивала печенье, Ляля в лицах рассказывала эту кошмарную историю.
— …И не пустили! Понимаете, нас просто не пустили на порог!
Марья Семеновна ахала, хваталась за Катькин лобик — не горячий ли? Татьяна ахала, хваталась за Катькины ножки — не холодные ли? Леонид усмехался. Миша махал рукой из-за газеты — мол, ничего нового вы мне не сообщили.
По всему выходило, что дружить придется с Риной и Ариком.
Об этой дружбе Татьяна думала с недоумением, как об ошибке природы, сбое в высшем логическом механизме. Леонид бормотал что-то о притяжении разнозарядных частиц, но Татьяна была уверена, что в жизни законы физики не действуют, а если и действуют, то наоборот. Вот идут по дороге люди. Идут в разные стороны. И почему-то все время сталкиваются. Почему?
— Ты посмотри все одинаковые. Мы с тобой одинаковые, вы с Лялькой одинаковые, и все вместе мы тоже одинаковые, — говорила она. — Иначе — как вместе жить?
Леонид соглашался, но выходило — дружить придется с Ариком и Риной.
Так начался в их отношениях период запойной дружбы. Заводилой, разумеется, выступал Арик. Он был большой специалист по организации увеселительных мероприятий в кругу семьи. Были подозрения, что за кругом он тоже много чего организовывал. Летом в выходные совал всех в машину (он первым купил темно-красные «Жигули» и ласково звал их «вишенкой»), Катьку с Аркашенькой — до кучи! — на первое сиденье, и летел куда-нибудь за город, на полянку у реки с пушистой травкой и мелким прибрежным песочком. Откуда он только знал столько полянок, лужаек, опушек? Рина шепотом жаловалась Татьяне, что под эти кусточки он возит девушек. Выгрузив весь выводок, Арик начинал работать Дедом Морозом: доставал из багажника дикое количество снеди, мячи, ракетки, ласты, разводил костер, расчищал поле для футбола, покрикивал, подталкивал, понукал. Дети визжали. Жизнь била ключом. В следующие выходные мчались на дачу к Ляле и Мише. Там играли в пинг-понг, варили щи из молодой крапивы, дотемна распевали песни в трухлявой беседке. В отпуск тоже ездили вместе: Арик разыскал дивное местечко в Эстонии, на озерах. Зимой почти каждый вечер ходили друг к другу ужинать. То Арик с Риной к Татьяне и Леониду, то наоборот. Татьяну это, конечно, утомляло. Мама уже болела, целыми днями ворчала, злилась — характерец тот еще был! Катька опять же, стирка-готовка, а тут — будь любезна! — мечи еду на стол или — того хуже! — вставай, одевайся, наводи марафет, тащись из дома. К тому же с Риной была тощища смертная.