Ольга Шульчева-Джарман – Сын весталки (страница 8)
— А тут еще какая-то надпись есть, — сказал Ксен. — Севастион, ты прочитал ее?
— Не-а, — ответил довольный Севастион.
Разгневанный Кесарий, еще продолжая, подобно Зевсу, метать громы и молнии, вперил орлиный взор в надпись и неожиданно смолк. Смолк и оправдывающийся Каллист. И тогда в тишине Ксен, встав на цыпочки, без запинки прочел надпись на основании бюста:
— «Асклепиад Вифинский, величайший из философов и величайший из врачей».
Кесарий, не находя слов, махнул рукой и снова, на этот раз случайно, задел по колонне.
раздался издалека знакомый голос, полный трагических обертонов.
— Что за докучливый человек этот твой Митродор! — раздраженно выдохнул Каллист. — И зачем мы с утра ходим вокруг него, как адепты вокруг храма Исиды? Только что не на коленях…
— Я понимаю, ты устал от него… Он шумный, — понимающе сказал Кесарий, хмуря лоб и отчаянно растирая ушибленные пальцы. — Но я не хотел оставлять его одного во время этого Асклепиевого омовения. Такие ребяческие прихоти могут свести нашего Митродора в могилу, как его отца. Тот умер от сердечного приступа, войдя в холодную реку в знойный день. Они ведь внешне очень похожи — у него склонность к плеторе, такая же, как и у его родителя…
— Конечно — столько жрать, — пробормотал Каллист. Кесарий сделал вид, что не услышал.
— Его мать, Элевсиппа, просила мою, чтобы я присмотрел за ним при омовении в Сангарии, — продолжал Кесарий. — Знала, кого попросить. Отца бы я и слушать не стал. Хотя Элевсиппа из его родственников, дочь его брата, но к нему даже подступиться боится после того, как отец христианином стал. Ну, там всегда сложности с родней были. Они, если им что-то надо от меня, всегда через маму просят.
Каллист знал, что своей матери, Нонне, Кесарий никогда не мог отказать. Когда она приезжала посещать его в Константинополь — маленькая, худенькая и стремительная, в покрывале диакониссы, всегда накинутом будто наспех, так что две-три седые пряди неуместно оказывались рядом с юными и теплыми синими глазами — Кесарий становился совершенно другим человеком. Он, обычно спокойный и невозмутимый, начинал смущаться и суетиться, раздавал противоречивые приказания рабам и словно уменьшался в росте, склоняясь к Нонне, чтобы услышать в очередной раз: «Ох, Александр, как я рада, что тебя вижу! Я привезла тебе твоих любимых лепешек с тмином!» «Александр, ты опять переутомляешься! Не отворачивайся — я все вижу по твоим глазам!» или: «Александр, а это твой друг Каллист? Тот самый, чей дядя?..» — и ее большие глаза становились печальными и глубокими, она брала Каллиста за руку, так, словно видела не помощника архиатра Никомедии, а маленького мальчика из никомедийского поместья, которого надо было приласкать, накормить и убаюкать на коленях, чтобы он позабыл все свои злоключения.
Каллист неожиданно словно услышал торопливую скороговорку Нонны: «Александр, сладкий мой, пожалуйста, присмотри за Митродором… Элевсиппа очень просила меня… Он ведь такой неосмотрительный!» — и засмеялся.
Кесарий-Александр неожиданно покраснел, как школьник, не выполнивший урок из Гомера.
— Ну и что, — сказал он с вызовом, обращаясь не то к Каллисту, не то к Асклепию, шепчущемуся с дочерью Гигиеей. Асклепий и Гигиейя не ответили, продолжая беседу о чудесных исцелениях, непонятных смертным, только священный уж усмехался, глядя на друзей-врачей с вершины посоха странствующего врача-периодевта[27] с поперечной перекладиной.
— Митродор — твой брат, выходит? — спросил Каллист.
— Да уж, какой брат, просто дальняя родня, — усмехнулся Кесарий. — Вон, шагает, умащенный и омытый!
— Вот и я! — радостно воскликнул приближающийся Митродор. — Тепло, которым Асклепий Великий одарил меня, продолжает оживлять мои члены.
Он почесал волосатую, как у Пана, грудь.
«Тебе бы побриться, варвар, — подумал Каллист. — Киника из себя строишь».
— Ты знаешь, Кесарий, — обратился Митродор к натягивающему на плечи льняную простыню троюродному брату, — я нашел человека, который был свидетелем чуда Асклепия.
— Мы уже видели сегодня одно чудо. Довольно с нас — я боюсь злоупотребить благостью богов, — заметил Каллист.
— Мне горько слышать это от тебя! — воскликнул Митродор, разворачиваясь к нему, как боевая триера. — В то время, как Кеса…
— Называй меня, пожалуйста, Александр, как мы условились!
— …Александр понимает мои искания божественного, ты не перестаешь отпускать язвительные замечания. Это удивительно — ведь он из семьи христиан, и разделяет во многом их взгляды, в то время как ты происходишь из семьи…
— Оставь в покое мою семью! — неожиданно крикнул Каллист, сжимая кулаки.
На мгновение повисла тишина. Митродор осторожно кашлянул и продолжил:
— У меня сегодня будет отличный ужин. Тот повар, которого я купил в Новом Риме, творит чудеса, почти такие же, как Пэан! Я приглашаю вас, друзья мои!
Он простер руки в театральном жесте в стороны, словно пытаясь обнять обоих. Заметив, что губы Кесария дрогнули, он опередил его ответ:
— Нет-нет! Приглашены только вы! Филогора я не позвал! Полная секретность! Как я и обещал тебе, о несравненный Александр! Лампадион тоже приехала со мной! Я так благодарен тебе за нее, так благодарен!
Кесарий нахмурился. Митродор смущенно закашлялся, но продолжал жизнерадостно:
— Любуетесь статуей Асклепиада Вифинского? Старинная, еще времен Адриана! Там у входа большая есть, но эта, как говорят, сделана с его прижизненного портрета.
— Верна, я решила стать или весталкой, или моряком, или гетерой!
— Я тоже буду… весталом или моряком! — вскричал маленький раб, друг Леэны, дочери Леонида. — А гетерой — даже не знаю…
— Ты не сможешь стать гетерой, — засмеялась Леэна. — Это особые смелые женщины, которые дружат с мужчинами и им помогают!
— Тогда я буду дружить с тобой! — сказал мальчик-раб. — Можно?
— Конечно! Мы вместе будем весталками! Или гетерами, ладно уж. А теперь мне надо выбрать платье — завтра меня поведут к самой императрице Валерии. Хорошо бы, чтобы она меня взяла к себе жить — я терпеть не могу противную мачеху… и этого маленького противного нового братика Протолеона. Папа теперь не отходит от него, а обо мне совсем забыл.
3. О деяниях Асклепия Пэана и его жрецов
— Где же теперь Григорий, твой брат? — спросил Каллист Кесария после того, как они возлегли на пиршественные ложа в доме Митродора. У богатого здоровяка были дома и в Новом Риме, и в Никомедии, и, конечно, на родине, в Кесарии Каппадокийской — но туда он редко наведывался, проводя большую часть времени при дворе императора и приезжая в древнюю языческую Никомедию за древней мудростью и благочестием. Вифинцы быстро смекнули, что Митродор платит за старинные благочестивые истории золотом, и всякий раз к его приезду таких историй ему представляли на выбор несметное количество.
— Григорий сначала поехал к Василию в Понт — за поддержкой, — ответил Кесарий, поправляя венок из сельдерея на густых черных волосах. — Сказал, что от меня ведь он вряд ли ее получит — я все время твержу ему одно и то же, без риторических ухищрений. «Надо стремиться к свободе, Григорий! Надо быть тверже!» Отец ведь тоже возмущался тем, что младший сын, подумать только, остался при дворе, а не вернулся в родной Назианз. Метал громы и молнии, не хуже Зевса из трагедий. Мне удалось сбежать в Новый Рим от его тирании, а Горгония, наша старшая сестра, вышла замуж. В заложниках у папаши осталась только наша бедная мать, чью статую как раз надо бы изваять, и из чистого золота, и несчастный сын-первенец Григорий.
Кесарий поставил кубок на стол и подул на ушибленные пальцы. После удара о колонну там, в банях, они распухли.
— Приложи компресс из бараньей травы, — посоветовал Каллист.
— Знаю, приложу потом. Где я здесь баранью траву найду? — слегка раздраженно ответил Кесарий, и продолжал уже спокойнее:
— Василий, конечно, сможет его утешить. Так Григорий все время мне говорил, — недовольно произнес Кесарий. — Григорий ценит его дружбу, как ничью другую. Кажется, что это Василий — его брат, а вовсе не я. Представляешь, когда они учились в Афинах…
— Василий тоже учился в Афинах? — удивленно спросил Каллист.
— А что в этом странного?
— Он же, как ты говоришь, очень искренний христианин, а Афины — эллинская школа. Ваши же учителя ненавидят нашу мудрость.
— «Наши учителя», как ты выразился, бывают очень и очень разные, Каллист, — серьезно сказал Кесарий. — А что до Афин, там не смотрят, эллин ты или христианин, только деньги плати и будь достаточно разумным, чтобы понимать то, что тебе преподают. Там среди учителей много христиан, кстати. Проэресий софист, например. Он — армянин из Каппадокии.
— Как-то не верится, — пожал плечами Каллист. — Судя по большинству пресвитеров и епископов, они совершенно далеки от философии, риторики и софистики, но только и знают, что ее ругают, ибо ничему подобному не учились. Даже ваш беспокойный египтянин Афанасий, который тебе по душе, не учился у философов.