Ольга Шульчева-Джарман – Сын весталки (страница 68)

— Кесарий иатрос! — воскликнул радостно Феодим, завидев вороного коня архиатра.

— Точно, хозяин скачет! — обрадовался Трофим. — Везет кого-то. Ба, да это ж наш центенарий Эпигон. Ох, бедняга, рука прям на ниточке висит, что у твоей куклы Афродитиной. Вы уж господин Феодим, не бледнейте так, вот нюхните из пузырька моего лучше… вот-вот… привыкнете… это почти как у гладиаторов… аль вы к гладиаторам не ходили на раны смотреть? Это вы зря…

— Феодим, быстрее, — скомандовал Кесарий, опуская раненого центенария на землю. Левая рука того, в самом деле, представляла жуткое зрелище — она казалась оторванной в плече, и сквозь багровое мясо белела суставная головка плечевой кости. Лицо центенария Эпигона было мертвенно бледным, он был без сознания.

— Ампутировать… ему руку? — трясущимися губами спросил Феодим.

— Нет, попробуем ему руку спасти. Главные сосуды целы, это мышцы так разворотило… Бери серебряную нить… так, Трофим, подай ему… будем зашивать….

Трофим быстро и деловито подавал нужные инструменты, в свою очередь покрикивая на Агриппа, а несчастный Феодим все-таки сумел сделать несколько приемлемых швов, не упав в обморок. Кесарий, сделав вид, что не заметил этого, не желая высмеивать юношу, сказал ему пару ободряющих слов и прибавил:

— Я возвращаюсь в бой — займу место Эпигона. Люди остались без начальника.

Он вскочил в седло, хлестнул Буцефала, дрожащего от той жажды быть среди шума и действия битвы, которая свидетельствует о великолепных качествах боевого коня, и стремительно умчался.

— Хозяин! — воздел руки к небу Трофим. — Благие боги! Куда вы, Кесарий архиатр! Мало нам центенария Эпигона, так теперь и вы хотите таким стать… вон он, того и гляди, к Харону на перевоз попросится…

Но причитания Трофима быстро перешли в действия. Вооружившись крепкой дубиной — оружие из стали рабу под страхом смерти было запрещено брать в руки по закону — он помчался вслед за вороным конем своего господина.

Нагнал он его нескоро, но очень вовремя. Два всадника, на вороном и игреневом конях, ожесточенно сражались на мечах. Их щиты уже валялись под копытами храпящих коней. Буцефал помогал хозяину парировать удалы, то отступая, то, наоборот, приближаясь к игреневому коню трибуна, но игреневый конь был более спокоен и привычен к боям.

— Ай, Геракл спаситель! — завопил Трофим изо всех сил, увидев, как трибун выбил меч из руки Кесария и как кровь обагрила его хитон.

Но лидийская смекалка не оставила верного раба — забыв о судах и казнях, которым его могли предать за нарушение законов, он схватил выпавший меч своего господина и, обрезавшись о наточенное лезвие, сунул меч в левую руку архиатра с криком:

— Бейте его, хозяин!

И Кесарий, мгновенно поняв, что Трофим рядом с ним и Трофим подал ему меч, обрушил неожиданный удар левой рукой на голову трибуна. Того спасла от смерти лишь реакция бывалого воина, да игреневый конь, переступивший влево.

Трибун, получив косой удар по голове, рухнул на землю.

— Клянусь Гераклом! — воскликнул Трофим, хлопая в ладоши. — Благие боги! Добейте его, Кесарий врач!

Он был охвачен воинским безумием, которое, как говорят, сродни дионисийскому.

— Нет, не будем, мой верный Трофим, — отвечал Кесарий, спешившись. — Мы забираем его в палатки. Помоги мне… прежде перевяжи-ка мне плечо… где зеленая мазь Эпигена?[171] Клади, не жалей… ну и драка у нас была… славный воин этот латинянин!

— Значит, вот такие дела, — шепотом рассказывал уже остывший от военного пыла, но гордый, как никогда, Трофим Агриппу. — Хозяин в плен взял начальника ихнего, трибуна Британского легиона. Теперича вот трибун в себя пришел, он его перевязал и расспрашивать изволит… а сам-то, бедняга, как страдает от своей раны-то… но виду не подает… благородно воспитан, не то что Митродор.

— А на каком языке они разговаривают? — глубоко уважительно, несравнимо с прежним, задал ему вопрос Агрипп. — На британском, поди?

— Нет, на латыни. Хозяин сразу стал с ним на латыни говорить. Прям и говорит ему: «Quod nomen est tibi?». А тот ему — «Diomedus vocor». Диомид, значит. Да, хозяин в этом варварском наречии силен! Он и с императором Констанцием только по-латыни и разговаривает в Новом Риме…

— А ты кто? — тем временем поинтересовался у Кесария раненый трибун Британского легиона.

— Цезарий, архиатр Сирийского легиона.

— О, благие боги! Врачишка взял меня в плен…

— Раз мы уж заговорили о врачах и блистательном искусстве медицины — то позволь спросить тебя, Диомид, как твоя голова? — задал вопрос Кесарий.

— Да ты здорово меня приложил, — честно и прямо сказал огромный трибун, голова которого была щедро обмотана египетским «пластырем Исиды»[172], останавливающем кровотечение из самых сложных ран.

— Да и ты в долгу не остался, — заметил архиатр.

Повязка на его правом плече уже успела пропитаться кровью.

— Слушай, а как тебе удалось мне так врезать? Ты левой бил, что ли? — долго думав о чем-то, наконец, спросил трибун, едва помещавшийся на носилках.

— Да, я владею двумя руками одинаково, — кратко ответил Кесарий и добавил: — Очень полезно в хирургии.

— Вот судьба-то, вот судьба! — застонал трибун и стал похож на Ромула, оплакивающего своего незадачливого брата. — Встретить в бою врача-амбидекстра и попасть к нему в лапы!

— А где вы стоите? — словно невзначай, спросил Кесарий.

— Не думаешь ли ты, что я стану отвечать на твои вопросы? — хмыкнул Ромул-Диомид.

— Выпей вина и лекарство, — посоветовал Кесарий. — Я и так знаю, что вы стоите под Тарсом, скорее всего. А Юлиан в войске или еще за морем?

— Вино хорошее. Только я не буду на твои вопросы отвечать… как тебя там… Цезарий.

— Тогда закрой глаза и лежи смирно. Я думаю, что все складывается так, что Юлиан должен быть в войске… или прибыть в самые короткие сроки. А наш император, Констанций — в Новом Риме. Мы тут сами справляемся, как можем.

— Ты из Лациума перебрался в Новый Рим? — спросил Диомид.

— Нет, из Каппадокии, — ответил Кесарий.

— Из Каппадокии?! — закричал Ромул на чистом греческом. — Так какого рожна мы тут с тобой на этом варварском латинском языке уже битый час разговариваем?!

— Не знаю, это ты на нем разговариваешь, — усмехнулся Кесарий.

— Так это ты мне по-латыни стал вопросы задавать! — возмутился Диомид.

— Ну и отвечал бы по-гречески, кто тебя заставлял мне на варварском языке отвечать?

Диомид помолчал, обдумывая слова каппадокийца. Кесарий улыбнулся и добавил:

— Сам посуди, на каком языке я должен разговаривать с воинским начальником из западного легиона? У меня достаточно здравого смысла для того, чтобы понимать, что по-гречески из них мало кто говорит.

— Это точно, — отвечал хмуро Диомид. — Не с кем поговорить прямо… Римляне и варвары, выучившиеся латинскому языку, да еще и гордящиеся этим. Ты из Каппадокии, значит? Вот откуда у тебя такой странный акцент, даже в латинском прорывается, я все гадал — на варвара не похож, а на странной латыни говоришь… А я из Вифинии.

— О, из Вифинии? — обрадовался Кесарий. — Это добрый знак. Один из моих лучших друзей — вифинец, — добавил он и спросил: — Голова не кружится? Не тошнит? Пей вино. Эй, Трофим! Еще вина!

— Значит, я теперь — твой пленный? — продолжил Диомид.

— Ну, в первую очередь — ты мой пациент, — успокоил его Кесарий. — Будем исходить из этого. Кстати, меня не Цезарий зовут, а Кесарий. По-гречески.

— Я понял, — ответил Диомид. — Эх, пленник врачишки из Сирийского легиона… Позор.

— Не задирай, не задирай врачишку из Сирийского легиона, — заметил архиатр. — Давай посмотрим на вещи с другой стороны. Вифинец — пленник каппадокийца. Грек пленил грека. Что за горе — эта междоусобная война! А Юлиан не подумывает с Констанцием начать переговоры — может, как-то договорятся? — со вздохом спросил Кесарий.

— Подумывает, еще как, — ответил с пылом Диомид. — Поэтому он и в Тарс тайком прибыл…

И, охнув, закрыл глаза.

— Проклятый каппадокиец, — проговорил он, наконец. — Правду говорят, что коварнее вас нет, и змеи, кусая вас, дохнут сами.

— Да успокойся же ты, — ответил Кесарий. — Я и так знал, что Юлиан под Тарсом, еще раньше тебе говорил, ты же помнишь! Эй, Феодим! — позвал он молоденького помощника архиатра. — Скачи в Мопсуекрену с вестью о том, что Юлиан в Тарсе. Лошадей меняй как можно чаще, скачи и ночью, и днем.

Он быстро набросал что-то на вощеной табличке и, запечатав своей печатью, отдал Феодиму, гордому от такого поручения.

Диомид стонал, обхватив перевязанную голову ручищами.

— Верни мне мой меч, — потребовал он, пытаясь встать, но Трофим уже ловко привязал его ноги к носилкам.

— А это тебе зачем понадобилось? — спросил Кесарий. — Выздоравливай, а там и за меч возьмешься.

— Дай мне мой меч, врачишка-каппадокиец! Брошусь на него! — взревел трибун.

— Вот уж незачем, — пожал плечами Кесарий и дал знак Трифону и Агриппу — те привязали возмущенного трибуна к носилкам за руки.

— Вот и славно, — заметил архиатр. — Новости какие — на мечи бросаться… Феодим, перевяжи-ка мне плечо… Да, он же уехал… Трофим, ты бы мне плечо перевязал?

— Как изволите, господин! — с готовностью ответил тот.

— Кесари договорятся, Диомид, а ты себя жизни лишишь, — назидательно говорил Кесарий, слегка морщась, пока Трофим его перевязывал. — Тебе еще жениться надо и до префекта дослужиться.