Ольга Шульчева-Джарман – Сын весталки (страница 60)
— Кесарий, но ты же сам написал мне письмо, — слабый голос Василия стал стальным.
— Написал письмо? — с улыбкой переспросил Кесарий, кидая быстрый вопросительный взгляд на бывшего чтеца. Тот умоляюще прижал к груди обе руки и своротил на землю огромное блюдо с виноградом, сливами и персиками. Пока рабы устанавливали его на место, Кесарий невозмутимо продолжал:
— Неужели ты не можешь различить, где шуточное письмо, а где серьезное? Я, право, думал, Василий, что ты уже настолько освоился в политике и общественной жизни, что тебя трудно провести.
— Кесарий, это не было шуткой, — четко и раздельно проговорил пресвитер. — Теперь ты решил пойти на попятный?
— Василий, это было шуткой, — в тон ему ответил архиатр. — Просто ты не понимаешь шуток.
Сказав это, Кесарий покровительственно улыбнулся.
Рира, стиснув серебряный кубок, мелкими глотками пил холодную родниковую воду. Его взгляд лихорадящего человека метался из стороны в сторону, не в силах остановиться ни на старшем брате, ни на Кесарии.
Василий молчал, терзая теперь уже лист базилика. Когда от него уже ничего не осталось, а горьковатый запах наполнил все кругом, он промолвил:
— Жаль. Очень жаль. Я рассчитывал на тебя и на Григория, Кесарий.
— Рассчитывай на Григу, коли он дает тебе эту возможность, друг мой, — ответил Кесарий, улыбаясь, — а на меня рассчитывай не более, чем я — на тебя.
— Твой брат болеет за церковь, Кесарий! — звонко выкрикнул Василий. Его впалые щеки порозовели.
— Он болеет, да, — кивнул Кесарий. — Болеет — после ваших подвигов в Понте. Так себе желудок постами испортил, что не восстановить никак.
— Я тоже болен, Кесарий, — ответил Василий тихо. — Впрочем, ты здоров, тебе этого не понять.
— Да, действительно, не понять, — кивнул Кесарий. — Так что закончим этот разговор.
Рира судорожно вздохнул, откусил кусок лепешки и вдруг заорал:
— Митте! Югула! Василий, это за тобой! Хок хабет!
Огромная рыжая собака прыгнула, перелетев через стол, но не на пресвитера, а прямо на грудь Кесарию, и стала лизать его лицо огромным розовым языком.
— Урания! — воскликнул архиатр, не уклоняясь от собачьих ласк и обнимая псину. — Афродита Урания! Моя умная собачка!
— Югула! Урания, югула! Толле! Леге! Митте! — бесновался Рира, указывая Урании в сторону Василия.
На его плечо вдруг легла тяжелая рука.
— Что это ты брата собаками травишь? Нехорошо это, — раздался строгий голос.
—
И он заключил в свои крепкие объятия высокого черноволосого молодого человека в простой одежде.
—
—
— Что здесь происходит? Что это за варварский язык? — спросил медленно Василий.
— Сирийский, — небрежно ответил Рира. — Его еще арамейским называют.
— Это же Абсалом! — добавил, смеясь, Навкратий. — Ты его, что, не узнал?
Высокий сириец тем временем продолжал говорить, отвечая Кесарию:
—
— Садись к нам, Салом! — сказал Кесарий уже по-гречески.
— Да, Саломушка, давай, присаживайся к нам! — весело поддержал его Навкратий.
— Это мой брат, Абсалом, — сказал Кесарий, обращаясь к Василию. — Разве ты не помнишь?
— Они с Абсаломом, как мы с Хрисафом! — заметил Навкратий. — Молочные братья.
— Я знаю Абсалома, — кивнул Василий.
— Матушка! — воскликнул Кесарий, стремительно вставая из-за стола.
Он обнял и расцеловал маленькую диакониссу, а потом расцеловал кормилицу и спутницу-рабыню Нонны Мирьям. После взаимных сыновних и материнских нежностей Нонна с рабыней отошли к Эммелии, а Кесарий вернулся к столу, еще раз настойчиво позвав с собой Салома.
Салом осторожно сел к столу, теребя в смущении бороду. Эммелия уже распорядилась — ему тоже подали курицу с оливками.
— Абсалом, ты, несомненно, грамотен. Ты бы мог стать чтецом, — сказал вдруг Василий. — Нам нужен чтец.
Салом невесело улыбнулся и покачал головой.
— Перестань, Василий, — вдруг резко одернул брата Навкратий с такой интонацией, что на лице пресвитера впервые за весь вечер появилась тень смущения.
— Я… пойду, хозяин? — в наступившей тишине спросил Салом.
— Нет, ты останешься, брат, — громко ответил Кесарий.
Василий тем временем разложил на скатерти маслины и виноградины.
— Вот это — Каппадокия, — начал он вдруг, ни к кому не обращаясь, и обвел черенком ложки воображаемую границу на скатерти.
— Это — Кесария Каппадокийская, — он положил виноградину на севере. — А это Арианз.
— Родина Кесария! — мечтательно протянул Рира, уже принявший прежний цвет. — Тоскуешь ли ты по ней, о архиатр Нового Рима? Благословенная деревенская тишь… коровники, свинарники, поселяне, соседи-сплетники…
— А это — Сасимы, — продолжал Василий, привычно не обращая внимания на реплики брата.
— Это наш местный Новый Рим, — продолжал Рира. — Кафедра настолько хороша, что в епископы на нее не сыскать ни ариан, ни василиан. Всех смиряет ее высота, все отказываются, сознавая свое недостоинство!
— Вот эти кафедры — наши, — продолжал Василий, раскладывая дюжину крупных, светлых виноградин. — А эти — он разложил другую дюжину темных, — арианские. Если бы ты, Кесарий, стал хотя бы пресвитером, то мы бы отбили многие кафедры у ариан.
— Ты же в епископы меня звал, — заметил Кесарий.
— Не все сразу, о Кесарий, — заметил Рира. — Сначала — в пресвитеры, потом — в епископы.
— Ты станешь епископом, брат? — оживился Абсалом. — Как хорошо! Ты вернешься домой…
— Саломушка, — ласково сказал ему Кесарий, — я не вернусь…
Они не слышали взволнованные голоса трех женщин в соседней беседке:
— Ах, хозяйка! Посадил моего Салома за стол! Как свободного! Как благородного! Ах, госпожа Нонна! Ах, что теперь будет!
— Мирьям, успокойся же! Видишь, и Хрисафий сидит рядом с Кратом!
— Хрисафий — вольноотпущенник, а Салом — раб! — рыдала Мирьям. — Госпожа, скажите господину Александру, пусть не сажает Салома рядом с собой за стол! Мар Григорий узнает, мар Григорий убьет Салома!
— Мар Григорий не узнает об этом ни от кого, если ты сама ему об этом не скажешь, Мирьям! — сердито проговорила маленькая женщина в покрывале диакониссы. — Как же так, — взволнованно обратилась она к подруге, — как же так, Эммелия? Военный архиатр… и мы ничего не знали, ничего! Вот так с ним всегда! Ах, какой он скрытный, Александр! Не сказал, что идет на войну. А Горгония, я уверена, знала все. Бессовестная! Ничего мне не сказала! Чтобы я не волновалась, вот так она говорит всегда… а я все равно волнуюсь, я чувствовала, что он — не в Новом Риме!
— Нонна, я думаю, что Александр и Горгония были правы, что скрыли все от тебя… но отчего ты не позовешь сына и вы не поговорите наедине?
— Я хочу, чтобы он посидел спокойно, поговорил с твоими мальчиками, с Саломом… — покачала головой Нонна. — Как Рира? Как твой Василий? Я вижу, он вернулся.
— Ох, Нонна, — покачала головой в свою очередь Эммелия. — Василий убьет себя. Собственно, он это и делает — каждодневно убивает себя для блага церкви. Если прав Ориген, и души нисходят в тела, то душа Василия явно ошиблась в выборе тела. Им бы с Кратом поменяться…
Эммелия вздохнула.
— А как себя чувствует Келено? Как носит первое дитя свое?
— Слава святым мученикам, неплохо. Конечно, Рира не так внимателен к ней, как бы мне того хотелось. Ведь это совершенное особое время… ожидание первенца… Помню, когда я носила Феклу… то есть Макрину, мир для меня стал удивительным, несказанно радостным… Говорят, что мужчинам этого понять не дано, но мой Василий все понимал… Ах, Нонна! Как мне его не хватает!