Ольга Шульчева-Джарман – Сын весталки (страница 50)
— Григорий! — устало и строго сказала Эммелия. — Перестань, слышишь?
— Я всегда был тенью Василия! Я все время слышал: «Ах, как Рира похож на брата!» Всегда! Только одна небольшая разница была между нами — ему все лучшее, а мне — что останется! — он закашлялся и надрывным шепотом продолжал:
— Это ему, великому, сиять, а мне — свечку зажигать и свиток разворачивать. Правильно, не риторикой же заниматься! Разве я на это способен! Вот Эвмена диакона он послал к Либанию учиться за счет церковной казны — хотя Эвмен не хотел, какая ему риторика, ему бы азбуку сначала изучить — а брата он не послал. Как же! За казенный счет братьев учиться посылать нельзя! Даже если они и хотят! Либаний ритор принял бы меня и так! Он ведь учился у нашего отца в Неокесарии! Он — добрый и благородный человек! Он бы принял меня, учитывая мои таланты! Но нет! Лучше послать бездаря ленивого! Вот и пусть ему Эвмен свечку зажигает — а я из чтецов ушел и не жалею! — он снова перешел на крик. — Меня зовут выступать в судах, да, и успешно выступаю, между прочим! Вот так! Он — может Оригена читать и обсуждать, а я — не смей! Так может, мне сразу в Ирис прыгнуть? Как Платон? А? А мою часть имения можно в пользу церкви отдать, братец придумает, что с ним сделать! Правда? — Григорий рухнул на скамью и обхватил голову руками.
— Рира, Рира! Опомнись! — Эммелия обняла его. — Дитя мое… Ты доведешь себя до припадка… У тебя могут начаться синкопы, как у твоих сестер… Ты потеряешь голос… а тебе на следующей неделе выступать в поединке риторов. Пожалей себя, дитя мое… Василия не изменить…
Григорий не шевелился.
— Рира! — Эммелия нежно взяла его ладони в свои. — Рира! Сыночек мой, свет мой! Прости, что я не смогла отправить тебя в Афины… Отец умер, у нас были долги… У нас чуть не забрали наше армянское имение — то, в котором ты родился… И Петрион был младенцем еще, болел все время… Я так растерялась тогда… Рира, я виновата перед тобой… прости меня, сыночек… Если бы не Макрина, мы не выкарабкались бы, и Василию пришлось бы вернуться из Афин. Это же благодаря Макрине он доучился! Только он все позабыл, гордец. Она навела порядок во всех наших делах, бедная девочка, для этого ли я ее рожала, чтобы она взвалила на себя всю отцовскую ношу!
Григорий поднял заплаканное лицо и неуклюже попытался обнять мать в ответ.
— Ладно, мам, ладно. Если б не Макрина, ни Крат, ни я, ни Ватрахион[136] не получили бы приличного образования. Просто Василию повезло, а мне — нет.
— Почему ты до сих пор зовешь Петра этим глупым прозвищем? — вздохнула Эммелия, кладя голову сына на свои колени и гладя его волосы. — И зачем, зачем ты купил речи Либания? У вас с Феозвой их целый сундук.
— Мы составим псогос[137] Юлиану, — сказал мечтательно Григорий. — Возьмем за образец Либаниево похвальное слово Асклепию.
— Так, Григорий, — Эммелия взяла сына за плечо. — Я не могу требовать от тебя, чтобы ты его не писал, увы. Вы с Василием — два упрямца. Но поклянись мне немедленно, что этот псогос нигде, кроме нашей усадьбы, не прозвучит.
— Почему, мама? — удивился Григорий.
— Потому что Юлиан может стать императором или, на худой конец, он договорится со своим дядей, и Констанций разделит с ним власть. А ты пойдешь в ссылку, дурачок! — сердито закончила Эммелия.
— Хорошо… — недовольно проговорил Григорий. — Не прозвучит…
— Теперь послушай и постарайся понять меня, Рира, — Эммелия выпрямилась, но не убрала своей руки со лба сына.
— Я не против Оригена и Климента, Рира. Я считаю их великими, боговдохновенными мужами. Они умели говорить с эллинами по-эллински и приобрели эллинов. Но я боюсь, что ты, увлекаясь эллинским в их книгах, сам станешь эллином!
— Ну, мам, — рассмеялся Григорий, целуя ее руку. — Отчего это я стану эллином? И потом — среди древних мудрецов много тех, которых можно назвать вслед за философом Иустином — мучеником «христианами до Христа». Внешние, которые близко подходили к нашим. Так Григорий, брат Кесария, сказал. А Кесарий слушает Фемистия философа, тот вообще эллин.
— Григорий говорит, что ему не надо Фемистия, и что христианство и есть «наша философия». А Кесарий, в отличие от тебя, Рира…
— Знаю, знаю… — не дал договорить матери бывший чтец. — А что ты скажешь на то, что сам великий Плотин говорил о триаде — едва-едва не дойдя в своем поиске до нашей веры?
Эммелия покачала головой.
— А Климент Александрийский прямо пишет: «Философия была педагогом эллинов ко Христу». Поэтому я сначала пройду весь путь, которые прошли эллины, а потом…
— Куда это ты собрался, Рира? — раздался могучий бас и в беседку ввалился русоволосый гигант, похожий на Геракла.
— Кратион! — всплеснула руками Эммелия.
— Матушка! — Геракл поцеловал женщину в черном и хлопнул брата по плечу так, что тот присел.
— Ревел матери в подол? — бесцеремонно заметил он. — Отягченный супружескими узами брат мой так и не повзрослел! Зато извел добрый кусок пергамена на речь «Похвала девству». Ты не читал, Кесарий?
— Кесарий! — завопил Рира, бросаясь обнимать входящего в беседку высокого человека в дорогом плаще.
— Кесарион! Какая радость… — произнесла Эммелия, незаметно вытирая глаза краем покрывала.
— Вот, встретились в Кесарии Каппадокийской, и я затащил его в нашу тихую Аннису…[138] Мы с Хрисафием решили новые сети заказать — наши уже дырявые такие, чини не чини, никуда не годятся… Смотрю — кто-то знакомый, важный такой, из носилок выходит. Оказывается, Кесарион теперь — армейский архиатр, фу-ты ну-ты! — весело рассказывал второй сын Эммелии. — Мы рыбу отдали на кухню. Хороший улов.
— Брат мой Навкратий — человек косматый, о Кесарий, — извиняющимся голосом произнес Рира, подмигивая архиатру. — Ушел из дома вместе с Хрисафием в лес молиться, живет охотой и рыбной ловлей. Иногда лишь приходит в бане помыться. Но отмыть его сложно, почти невозможно. Так и уходит, недомытый, назад в лес.
— Дети мои, — деловито произнесла Эммелия, — я пойду, распоряжусь относительно обеда. Кесарий, ты ведь останешься у нас ночевать?
— С величайшим удовольствием, тетя Эммелия, — улыбнулся Кесарий. — У меня есть несколько свободных дней.
— Но ты, наверное, хотел бы съездить домой? — осторожно спросила его она. Кесарий еле заметно качнул головой. Эммелия понимающе посмотрела на него и ничего не сказала.
— Пошли, Кесарий, поборемся! — загудел каппадокийский Геракл. — А то всю дорогу проспорили с тобой, зажирел ли ты в Новом Риме или нет. Вот сейчас и выясним, как часто ты наведывался там в палестру!
— Отлично! — потряс поднятыми руками ритор. — Крат, Кесарий, пошли к пруду! Там и баня рядом! Пока вы друг друга лупите, она приготовится — смоете кровь и мозги…
— Рира! — вздохнула Эммелия. Крат что-то хотел сказать про мозги брата, но, посмотрев на мать, сдержался.
— А ты, действительно, научился в лесу обуздывать страсти, Крат! — съязвил ритор. — Язык свой, например!
— Послушай, Григорий, — проговорил Кесарий. — Ты нам прочтешь свою новую речь?
— Псогос на Юлиана? — оживился тот. — Я еще не написал ее.
— Псогос на Василия, — негромко подсказал Крат.
— А! Это так, шутка, — довольно заметил Рира.
Эммелия, стараясь казаться строгой, покачала головой, но не смогла сдержать улыбки.
— Матушка, мы пошли драться, — сообщил Крат, обнимая ручищей Кесария. — Вернемся к обеду.
…Рира, заявив, что он будет судьей в поединке борцов, стал в стороне, небрежно помахивая свежесрезанной оливковой ветвью.
— Одежду нашу сторожи! — крикнул ему Навкратий.
— Маслом не будете натираться? — поинтересовался Рира, уже более энергично обмахиваясь веткой — как из-за жары, так и из-за насекомых.
Его замечание не было воспринято всерьез ни братом, ни Кесарием.
Навкратий и Кесарий стали друг напротив друга и, выдержав несколько мгновений, одновременно сцепили борцовские объятия, после чего начали двигаться кругами по траве, словно в странном медленном танце. Только рельеф их мышц выдавал то напряжение, которое приходилось испытывать каждому из соперников. Худощавый, но жилистый, Кесарий оказался достойным соперником атлету Навкратию. Силы их были равны, и борцы почти замерли, обхватив один другого. Они молчали, будто опасаясь словом ослабить себя — ничего не было слышно, кроме их частого дыхания.
— Макрина идет! — воскликнул Рира, указывая на тропку, ведущую в глубину сада.
Кесарий оглянулся — и мгновенно оказался на траве.
— Вот так вся мужская доблесть рушится в прах из-за одного лишь имени жены! — глубокомысленно изрек молодой каппадокийский ритор. — Великий силач Милон, как говорят, тоже был пойман сей страстию!
Борцы теперь катались по земле — Кесарий изо всех сил стремился наверстать упущенное, но теперь его рост был для него не преимуществом, а недостатком.
— Навкратий! Не валяй Кесария в пыли! — очень правдоподобно изобразил голос Эммелии Рира.
Когда эти слова еще звучали, константинопольский архиатр высвободил, наконец, левую руку, и цепко ухватив Навкратия, прижал его к земле.
— Ничья! — завопил молодой ритор, отбрасывая оливковую ветку. — Победила дружба!
— Подыгрываешь брату, Рира? — пыхтя, спросил Кесарий, пытаясь прижать соперника плотнее. — Используешь ложь для победы родственников, софист? Превращаешь честные состязания в бесславные игрища?