Ольга Шульчева-Джарман – Сын весталки (страница 34)

Стахий, прихрамывая, подбежал к врачам.

— Стахий, позови моего раба Трофима, скажи, чтобы он уложил этого несчастного в нашу повозку… и пусть они едут в нашу клинику в Новый Рим. На повозке они доберутся быстрее, чем на своей телеге со старой клячей, — приказал ему Кесарий.

— Я сейчас приведу Трофима, дядя, — крикнула Аппиана уже на бегу в сторону храма-фолоса. — Я видела, он туда пошел!

…

— Аппиана, дитя мое, ты слышишь меня?

— Маленькая госпожа, извольте дядюшке вашему ответить!

— Трофим, подай мне розовое масло! Живо!

— Вот оно, хозяин… И что только с госпожой Аппианой сталось? На ровном месте поскользнулась!

Девочка медленно открыла глаза.

— Петушок… — прошептала она. — Зачем они зарезали петушка? Нашего, черного? Трофим! Зачем ты им позволил?

Над ней склонились дядя, Фалассий и несколько молодых иеревсов.

— Аппиана! Ты слышишь меня, Аппиана? — в тревоге спрашивал Кесарий. — Открой глаза, не закрывай их больше! Ответь мне! Аппиана! Тебе больно? Где?

— Дядя Кесарий! — протянула Аппиана к нему руки. — Он отрезал голову петуху! Сколько крови… Трофим видел, он рядом стоял!

— Успокойся, дитя мое! — Кесарий стоял на коленях рядом с ней. — Проглоти вот эти капли. Мы сейчас… мы скоро поедем домой.

Гипподам и какой-то иеревс с пышными золотистыми волосами громко шептались за спиной константинопольского архиатра.

— У него раб-эллин петуха привез, в жертву принести. А девчонка как раз вбежала. Не заметили. Как закричит — и в обморок.

— Ну же, маленькая нимфа, — приторно заворковал Фалассий. — Чего ты испугалась? Это всего лишь жертва великому Сотеру. Ну же, возьми себя в руки! Как же ты будешь участвовать в ваших христианских мистериях, если ты так боишься крови?

Кесарий, не отпуская Аппиану, обернулся к Фалассию.

— Это ты о чем говоришь, Фалассий асклепиад? — резко спросил он.

— Сам знаешь, дорогой Кесарий, сам знаешь! Впрочем, ты ведь некрещен… как и твоя милая племянница. Но она — наивное дитя, а ты — муж. Ты-то знаешь, какая у вас главная мистерия! — понимающе моргнул Фалассий.

— Вольно же тебе повторять бородатые сплетни о христианах, Фалассий, — бросил Кесарий.

— А разве у вас уже нет вкушения тела и крови? — спросил юноша, которого Кесарий недавно учил правильно держать скальпель.

— А ты так много о христианах знаешь. Как здесь отучишься, сразу в епископы, верно, пойдешь? — невозмутимо спросил его Кесарий. Юноша покраснел и скрылся среди захохотавших товарищей.

— О чем они говорят? — спросила Аппиана, приподнимаясь.

— Они глупости говорят, — отрывисто проговорил ее дядя. — Ты не ушиблась, дитя мое?

— Нет, мне ничего не болит… А Трофим уже приготовил повозку для этого бедного дедушки?

Кесарий поцеловал ее в нос и улыбнулся.

— Приготовит… Дитя мое, я сейчас разберусь с катарактами, и мы поедем домой.

— А маленькая нимфа пусть пока полежит в гамаке, среди розовых кустов, — пропел Фалассий. — Иди сюда, Эвпл. Нечего без дела бродить, присмотришь за этой маленькой христианкой…

— Того и глядишь, епископом станешь! — хохотнул Гипподам из-за спины асклепиада.

Юноша, названный Эвплом, кусая губы и стараясь не смотреть на товарищей, подошел к ним. Его щеки все еще пылали.

Кесарий уложил племянницу в роскошный тростниковый гамак, Трофим заботливо укрыл ее покрывалом из козьей шерсти и поправил подушки.

— Не скучай без меня, дитя мое. Я скоро вернусь, и мы поедем домой, — сказал Кесарий, удаляясь с Фалассием и иеревсами в сторону фолоса.

— Вот, слив сушеных покушать извольте, — добавил Трофим.

— Ты осторожнее этого дедушку вези, Трофим, — сказала Аппиана.

— Не извольте беспокоиться, — ответил лидиец и поспешил к повозке.

Эвпл проводил Кесария долгим взглядом, потом вздохнул, сел на траву и взял Аппиану за запястье.

— У меня все хорошо, — выдернула она руку. — Не надо мне пульс щупать. Иди лучше, посмотри, как дядя катаракты удаляет!

Эвпл встрепенулся, но потом с раздражением проговорил:

— Мне велели с тобой сидеть.

— Позови раба какого-нибудь сидеть вместо себя, — предложила Аппиана. — А сам иди.

— Нельзя, — с сожалением ответил Эвпл. — Дай мне руку, я должен твой пульс оценить.

— Зачем ты глупости про христиан говорил? — строго спросила Аппиана.

— Это не глупости, это все правда. Ты просто маленькая и не знаешь.

— А дядя Кесарий, значит, врет? — возмутилась девочка.

Эвпл пожал плечами.

— Он ведь некрещеный. Может быть, не знает все правды о христианах.

— Знаете, Эвпл асклепиад, — сказала очень вежливо Аппиана, и юноша покраснел еще больше — его так назвали в первый раз, — знаете, что? У меня дедушка — епископ, а второй дядя — пресвитер, а бабушка — вообще диаконисса. И ничего такого, о чем вы говорите, у христиан не происходит.

Эвпл пожал плечами, продолжая с тоскливой завистью смотреть в сторону фолоса.

— У вас — может быть, и нет. А у других христиан — да. Мне дед рассказывал, есть такие христиане, что собираются вместе с женщинами и… — он закашлялся. — У них два пророка — Иисус и Манес, — добавил он.

— Так это же манихеи, — засмеялась Аппиана. — Это не христиане.

— Вот я и говорю — есть разные христиане. Кесарий иатрос — из благородных христиан.

— Манихеи — совсем, совсем не христиане! — возмутилась Аппиана.

— А они говорят, что вы — не христиане, — усмехнулся Эвпл. — И Христа в молитвах призывают. Для меня так это все — едино.

— И очень плохо, — заметила Аппиана. — Такой образованный человек, как ты, мог бы дать себе труд разобраться в этих учениях.

Она была очень горда собой, что запомнила эту фразу, сказанную кому-то дядей Григорием.

Эвпл потрясенно посмотрел на нее.

— Знаешь что? — сказала решительно Аппиана, вылезая из гамака. — Пойдем к дяде Кесарию. Я не хочу здесь лежать.

…

Удаление катаракт было, как оказалось, совсем не страшным — Аппиане даже удалось подержать ящичек с коллириями. Молодые иеревсы сажали пациентов на особое кресло, лицом к свету, накладывали шерстяную повязку на здоровый глаз и крепко держали голову. Кесарий садился на кресло напротив, немного выше, чем его пациент, совершал какое-то неуловимое движение иглой и, вскрикнув, больной начинал благодарить Асклепия Пэана за солнечный свет.

— Если катаракта свежая, то она может рассосаться от лечения, а старую надо удалять. Итак, под двумя оболочками глаза, образуется жидкость или вследствие болезни, или от удара в том месте, где находится пустота, и влага эта, понемногу затвердевая, препятствует зрению… Следует выждать, чтобы уже катаракта не казалась, а была на самом деле сгустившейся до некоторого твердого состояния… Она должна созреть… Хорошо! Теперь — шерстяную повязку с яичным белком и коллирий с сирийским нардом… так… Гипподам, я уже видел, как ты накладываешь коллирий, хорошо владеешь мастерством, уступи место кому-нибудь еще… А, Эвпл-епископ, иди сюда! Бери у Аппианы баночку с коллирием… Накладывай… Молодец! Ты откуда родом? С островов?

— С Лесбоса, — ответил Эвпл.

— Земляк перипатетика Теофраста, что Аристотелю в его школе наследовал? Он, хотя и не врач был, но много написал.

— Я читал! О запахе пота при разных болезнях, при болезнях желудка, при приеме руты. Он даже кровавый пот описал. Страшная вещь.

— Мне кажется, он со слов другого врача описывал, Монаса, — тактично поправил его Кесарий. — Но я не уверен — давно не перечитывал. И еще у вас, я знаю, чудесные виноградники и вино.