Ольга Шульчева-Джарман – Сын весталки (страница 29)

В глубине кипарисовой рощи белел особняк с колоннами из голубоватого мрамора.

— Это и есть храм Асклепия? — спросила Аппиана шепотом, слегка потянув дядю за плащ.

— Нет, маленькая нимфа, — ответил Фалассий. — Это дом для служителей. Асклепейон в другой стороне. Вы сейчас отдохнете в комнатах для почетных гостей, пообедаете, а потом дядя пойдет со мной на абатон, а ты можешь поиграть в саду, на качелях покачаться…

— Я пойду с дядей! — воскликнула Аппиана.

— Хорошо, хорошо, — улыбнулся Фалассий, и его правильное лицо расплылось в благостной улыбке, от которой снова некрасиво оттопырилась его отвислая нижняя губа.

10. О гипоспафизме, птеригиуме и иатромайе Ии

Аппиана горько плакала, уткнувшись в посеребренный вотив, изображающий воспаление вен на правой ноге.

— Я хочу с тобой, дядя! На абатон!

— Аппиана…

— Ты обещал!

— Аппиана! — строже произнес Кесарий. — Сейчас со мной нельзя.

Теперь на нем был надет поверх хитона ослепительно белый передник — плащ он отдал мальчику-служке. Фалассий и белокурый юноша, очень похожий на него, с выпяченной нижней губой, тоже в белых передниках, терпеливо ожидали.

— Вот, смотри — видишь, большие водяные часы? Клепсидра? Там, где Телесфор?

Аппиана, всхлипывая, посмотрела вглубь галереи. Там виднелась статуя совсем юного отрока, у ног которого послушно свилась змея. Он был в диковинном варварском плаще, закрывающим руки до кончиков пальцев, с покрытой глубоким фригийским капюшоном головой. Рядом со статуей по сложной системе чаш переливалась вода.

— Через час я вернусь с абатона и пойдем удалять катаракты.

— Да, маленькая нимфа. Дядя скоро вернется. Надо спешить — энкимесис[88] уже начался, Кесарий врач.

— Будь умницей и жди меня, — безнадежно проговорил Кесарий, пытаясь оторвать руку Аппианы от своего плаща.

— Мне страшно здесь одной, дядя!

— На абатоне еще страшнее, — попытался убедить ее Кесарий.

— Не волнуйтесь, Кесарий иатрос, — раздался голос из-за пурпурной занавеси. Тяжелая ткань заколыхалась, и на галерее появилась молодая женщина с непокрытой головой. Ее русые кудри, переплетенные золотистыми нитями, были уложены в сложную прическу, а плечи едва прикрыты голубым хитоном.

— Ты останешься со мной, дитя мое, — снова зазвучал низкий, грудной голос. — Я расскажу тебе про деяния Пэана… и про то, какие бывают операции.

— Очень хорошо! — заторопился Фалассий, увлекая Кесария в еще шевелящийся, словно живой, проем среди занавесей. Аппиана и женщина в голубом хитоне остались одни на просторной галерее. От женщины пахло имбирем, сирийским нардом и чем-то еще, от чего у Аппианы закружилась голова.

— Видишь, какая ты слабенькая? — с улыбкой сказала женщина, крепко беря ее за руку и отводя к буковой скамье у ног Телефора. — Тебе сразу плохо бы стало на абатоне.

Аппиана упала на скамью.

— Вы… вы — иатромайя? [89]— спросила она боязливо.

— Я — иерия[90] Пэана, — сказала жрица сурово. — И майя[91], конечно. Меня зовут Ия. А как зовут тебя, дитя?

— Аппиана, — сказала племянница архиатра, хотя ей вовсе не хотелось открывать свое имя этой майе Ии.

— Тебе двенадцать лет, — продолжила Ия таким же сурово-загадочным тоном.

— Да, как вы догадались? — от удивления забыла про свои страх и дурноту Аппиана.

— По глазам.

Она взяла девочку за подбородок и посмотрела в ее испуганные глаза тяжелым неподвижным взглядом змеи.

— Нет! — вскрикнула Аппиана, леденея от ужаса. — Христе сосон! Христос, спаси! Кирион, Кандид, Домн, Исихий, Ираклий, Смарагд, Эвноик, Валент, Вивиан, Клавдий, Приск, Феодул, Эвтихий, Иоанн, Ксанфий, Илиан, Сисиний, Ангий, Аетий, Флавий, Акакий, Экдикий, Лисимах, Александр…

— Да ты трусиха, девочка, — брезгливо проговорила Ия, слегка отталкивая ее. — Не кричи так. Здесь храм Асклепия Пэана. Что за имена ты бормочешь?

— Это наши сорок севастийских мучеников! Их вся Каппадокия чтит и не только! Они всегда приходят на помощь в трудный час! — проговорила девочка уже более уверенно. — Я их все назвать могу, но вижу, что они уже помогли, и я больше не боюсь.

— Очень хорошо, — повела плечом Ия. — Только больше не кричи так — дяде руку собьешь. Он как раз оперирует сейчас.

— Я хочу к нему! — решительно заявила Аппиана.

— Он тебе запретил, разве ты не слышала? Пойдем со мной, я дам тебе вкусных яблок и изюма. Ты крещеная?

— Нет еще, — проговорила Аппиана, стискивая во вспотевшей ладони янтарную рыбку на своей груди.

— Хорошо… Чем же ты прогневала богов, что ростом не вышла? Тебе не дашь с виду более десяти лет.

Аппиана, совершив героическое усилие, чтобы не расплакаться, проговорила срывающимся голосом:

— Моя бабушка тоже невысокого роста. И мы не верим в богов. К вашему сведению.

— Не груби старшим, — сказала иатромайя. — Лучше съешь изюма.

Она взяла с блюда у бесшумно приблизившейся рабыни горсть высушенного винограда.

Аппиана посмотрела на нее и вдруг поняла, что Ия — совсем не молода. Ее тощая шея была окольцована глубокими морщинами, заботливо припудренными мукой, а кожа под глазами дрябло обвисла. Только брови у нее были, как у юной девушки — густые, совершенной формы лука, и темные — темнее, чем волосы. Наверное, и волосы когда-то были темнее — но теперь седина делала их пестрыми, как перья курицы. Ия поймала ее взгляд и невесело усмехнулась. Аппиане стало вдруг жаль ее, а страх совсем пропал.

— Извините, пожалуйста, — сказала она вежливо. — Вы не расскажете мне про гипопот… гипосфим… гипоспафизм?

— Если не будешь громко кричать, расскажу, — ответила иатромайя, поднимая ее за руку со скамьи и подводя к большому барельефу из красного дерева, занимавшего почти всю стену галереи.

— Длительные, то есть хронические, как говорил Асклепиад, глазные болезни происходят от неправильной циркуляции…

— Онков и лептомеров? — радостно вставила Аппиана.

— Нет. Не перебивай. Не онков, а питуиты, которая течет в глаза по венам от мозга. От избыточного течения питуиты возникает хроническое глазное гноетечение. Поэтому некоторые искусные врачи могут, рассекая кожу и мышцы черепа, наложить на вены лигатуры[92] — серебряные или медные. Видишь, вот врач с помощниками проводит эту операцию?

Она указала на скрупулезно изображенную сцену в центре. Трое человек в коротких туниках — очевидно, рабы — крепко держали обритого наголо тучного мужчину, сидящего верхом на скамье. Он был, ко всему прочему, привязан к особой доске еще и за подмышки, и за шею. Двое молодых хирургов, держа зажимы и лигатуры наготове, замерли по бокам от оперирующего врача, большим хирургическим ножом рассекающего скальп больного в нескольких местах точными разрезами.

Аппиане уже не так сильно захотелось на абатон.

— Это же… очень больно! — произнесла она, вопросительно глядя на Ию.

— Конечно. Правда, больным дают особый напиток с опием, но все равно — врач должен оперировать очень быстро… У твоего дяди в этом отношении нет соперников, — печально улыбнулась она. — Он — правша на обе руки.

— Как это? — нахмурила брови Аппиана, уже готовая обидеться за честь семьи.

— Ты можешь написать первую букву своего имени? — спросила Ия, подавая ей восковую табличку и серебряный стиль.

— Конечно, — гордо ответила Аппиана, выводя прописную «альфу» настолько красиво, насколько могла.

— А теперь сделай это левой рукой.

Рядом с красивой «альфой», которою похвалил бы даже дядя Григорий, появилась другая, на шатких кривых ногах, словно перенесшая тяжелый сириазис[93].

— Вот видишь? Ты владеешь в полном смысле слова лишь одной рукой. А для твоего дяди нет разницы, в какую руку брать нож или иглу. Ты разве не знала этого?

— Нет… — пристыженно проговорила Аппиана.

— Он, подобно Алесандру Великому, может действовать одинаково правой и левой рукой! А как он делает трахеотомию — один Асклепиад Вифинский, который изобрел эту операцию, наверное, только один и мог ее так искусно делать… Впрочем, Александр Великий, как говорят, тоже спас своего задыхающегося воина, сделав тому трахеотомию своим мечом. Неслучайно у Кесария второе имя — Александр… Вы так мало его цените! — вздохнула Ия. — Неспроста он избегает всех вас.

— Это неправда! — воскликнула Аппиана. — Дядя Кесарий нас любит! Просто он решил остаться в Новом Риме, чтобы принимать правильные законы и помогать бедным и больным!

Ия поморщилась, словно проглотила кислую виноградину.

— Пусть будет так, — проговорила она сквозь зубы. — Видишь, — резко повернувшись, указала она на цветное изображение глаза с широким зрачком цвета морской воды. — Это глаз при приступе глаукомы. Вот это действительно больно. И может наступить полная слепота.

Аппиана внимательно посмотрела на необычный глаз, и он показался ей очень грустным.