Ольга Шульчева-Джарман – Сын весталки (страница 24)
Нонна смотрела на своих поющих детей, и улыбалась, и плакала.
— Ты какой-то смурной, брат. Не рад нас видеть? Или расстроился, что Салом с нами не приехал?
— Что ты, сестренка! Я так рад видеть тебя, Горги! Рад видеть всех вас! Такая счастливая неожиданность! А почему Салом не с вами?
— Отец не отпустил, — вздохнула Горгония.
— Но скажи — как вам удалось выбраться из пещеры нашего домашнего Киклопа?
— Ничего нового, брат мой. Надо было только найти подходящего барана… Все старо, все уже выдумано до нас, — Горгония с огромной гроздью черного винограда в руке уютно устроилась на низенькой кушетке среди подушек.
— И кто же был бараном, моя хитроумная сестра? Неужели … я даже боюсь помыслить …
— Ну, конечно, Аппиан, — улыбнулась в ночном полумраке Горгония брату. На ней, как обычно, не было никаких украшений, кроме золотых сережек с зеленоватым нефритом. Она откинула тяжелое покрывало, позволяя густым, уже тронутым сединой, волосам свободно опадать на плечи. Весенние звезды подмигивали с лилового неба.
— Аппиан! Многострадальный супруг твой! — воскликнул Кесарий словно актер из трагедии, незаметно отщипывая виноградины от грозди сестры.
— Тише, мама спит уже… или молится, — дернула Горгония брата за край тоги, одновременно убирая виноград вне пределов его досягаемости, и неожиданно спросила: — Слушай, как я понимаю, ты так прямо в тоге и спишь?
— Нет, спать в ней нельзя никак — сомнется, — серьезно возразил Кесарий.
— Ах, вот как! Я и не подумала. Прости. Тогда, конечно, никак нельзя в ней спать.
— Все дело в складках — они должны правильно лежать. И после стирки она уже смотрится плохо, я ее отдаю, новую покупаю. Иначе будет, как мешок… ну, как наш папаша носит.
— Да, на нем она совсем по-другому смотрится… я даже сначала подумала, что у тебя не тога, а что-то другое… При всем том, что у вас фигуры схожие… Покажись-ка еще! Привстань! Движение способствует перемещению онков! — подтолкнула его Горгония.
Кесарий с легкостью вскочил на ноги, прошелся по просторной комнате.
— Это у него, а не у меня, не тога, а что-то другое. Видишь? Здесь складок с полсотни.
Горгония неожиданно проворно для своей комплекции почтенной провинциальной матроны выбралась из подушек, босиком ступила на лидийский ковер и подошла к брату сзади. Статная, высокая, так не похожая на маленькую Нонну, она была всего на полголовы ниже брата. Сложив руки на груди, она со знанием дела осматривала тогу Кесария. Тот весело улыбался, глядя на сестру.
— Так-так… и этот оставшийся хвост закрепляется не сзади, как у папаши… а подгибается на угол… и потом вперед… понятно! А он ее носит, как полотенце после бани. Да, тебе она идет, — резюмировала Горгония и добавила то ли насмешливо, то ли нежно: — Прямо не младший брат, а один из братьев Гракхов.
— Носить тогу — целое искусство. В прямом и переносном смысле.
— Это у тебя наследственное — любовь к тогам, речам и политике. У меня одно из самых ранних воспоминаний детства — папа выступает перед гостями по поводу кесарского налога. Вы с отцом так похожи…
— Ты нарочно это говоришь, Горги, чтобы меня поддразнить. Но я, как философ, не обращаю внимания на такие вещи. Лучше расскажи, моя Лисистрата, как ты обхитрила Аппиана?
Горгония положила виноград на серебряное блюдо, ополоснула руки в чаше для умывания, на которой были изображены купающиеся нимфы, проказливо поглядывающие по сторонам.
— Собственно, все было очень невинно, — начала Горгония. — Как хорошо все-таки, что наш папаша мне более не господин! Помню, я дни считала до свадьбы — начиная с помолвки, за три года. У меня особый календарик был. И молилась за Аппиана три раза в день. Чтоб не умер. А то папаша мигом бы меня спровадил в диакониссы, чтобы все было, как у людей и не хуже… Но о чем это я?
— О многострадальном Аппиане, сестра моя. Чем вы его опоили?
— Скажешь тоже — опоили… Это по твоей части, медицинско-политической. Мы поступили, как слабые женщины, лишенные прав в вашем мужском мире и призванные пребывать у вас, мужчин, в послушании. И если глава семьи решил, что Аппиане надо купить приданое в Новом Риме, то как мы могли ослушаться!
— Так это идея Аппианы?! — воскликнул потрясенный дядя.
— Этими своими словами ты премного и несказанно обижаешь меня, брат мой, — горько вздохнула Горгония, подвигаясь ближе к очагу. Дрова весело потрескивали, из курильницы на мраморном полу поднималась тонкая струйка благовонного курения. — Идея моя. Естественно. Аппиане еще рановато иметь идеи.
Кесарий рассмеялся, откидываясь на подушки.
— Аппиана, к твоему сведению, только реветь и может. Чем она и занималась около недели, потому что ее подружка, Молпадия, ездила с родителями в Новый Рим, и там ей всего всякого накупили, а свадьба у нее только через три года — позже, чем у Аппианки — только помысли, какое горе, сам прослезишься.
— Девочка плакала целую неделю, прежде чем Аппиан позволил ей такую невинную забаву? — вытирая слезы от смеха, проговорил Кесарий. — Он стал значительнее более суровым, по сравнению с тем, каким я его знал.
— Ошибаешься. Он только через неделю заметил, что с дочерью что-то не то.
Горгония наморщила свой лоб и проговорила задумчиво и величаво:
— «Горгония, с нашей девочкой что-то не так. Ты заметила?», — тут она накинула по самые глаза покрывало, до этого лежавшее на ее плечах, сложила руки перед грудью и тоненьким голоском ответила: — «Да, муж мой». — «Я не люблю потакать девичьим капризам…, — продолжила она опять с деланной суровостью, — и это дальнее путешествие, я понимаю…» — «Очень дальнее, Аппиан, очень!» — «Но я все-таки решил позволить ей съездить перед свадьбой в Новый Рим. Я знаю, ты будешь против, но я должен настоять». — «О, Аппиан, это такая дальняя дорога!» — «Горгония, это твоя единственная дочь. Ты должна понимать, что свадьба бывает один раз в жизни». — «Да, супруг мой… Но я так боюсь! Где нам остановиться в Константинополе? Я так не люблю эти столицы!» — «О вас может позаботиться твой брат». — «Кесарий?» — «Конечно! Он же придворный врач». — «И член сената». — «Именно. Как ты могла о нем забыть? Ах, вы, женщины, такие легкомысленные, такие глупенькие!» — «И правда, как я могла о нем забыть! Какой ты умница, Аппиан! Чмок-чмок-чмок! Но…» — «Что?» — «Не сердись, Аппиан, но я не поеду без тебя». — «Но я занят, эта кесарева подать занимает у меня весь досуг! Поезжайте вместе с твоей мамой!» — «С мамой? Но отец будет против!» — «Я поговорю с ним, Горгония. Иди на свою половину, порадуй Аппиану и начинайте готовиться в дорогу».
Горгония весело отбросила назад темно-русые кудри и снова принялась за виноград. Кесарий, нежно глядя на сестру, сказал с укором:
— И не стыдно тебе, Горги? Так издеваться над бедным супругом? Иногда, глядя на тебя, я думаю, что неспроста древние мужи отобрали у вас власть и заперли вас в гинекее. В этом есть разумное зерно.
— А вот в Спарте не запирали, — сказала Горгония. — И вообще, после твоей речи тебе нельзя уже идти на попятный.
— Да уж, — добродушно сказал ее брат, протягивая ей чашу с вином. — Куда нам тут до Спарты.
— Если бы Аппиан был умный… как ты или Григорий… то он сам бы отпустил нас к тебе в гости, понимая, что я скучаю по брату. Но вы, мужчины, порой бываете такие непонятливые! — Горгония взяла его за руку. — Особенно когда речь идет о каком-нибудь добром деле. Маме тоже надо целую речь готовить перед отцом, чтобы он разрешил ей послать еду или одежду тем или другим беднякам. Все-то ему подробно расскажи, да объясни, да про всех выясни. Но если видно, что люди бедствуют, зачем выяснять и говорить, что церковная казна под его личной ответственностью. Ну не хочешь из церковной, дай из своей, в конце концов, не обеднеешь, а из-за этих проволочек чьи-то дети спать голодными лягут, а Христос так делать не учил.
— Горги, возьми, пожалуйста, у меня денег и передай потом маме — пусть у нее будут свои… ну, понимаешь, которыми она сможет распоряжаться, как хочет… мало ли, срочно кому-то помочь, — неожиданно сказал Кесарий.
Горгония несколько мгновений изумленно глядела на него, потом обняла и расцеловала:
— Кесарий! Ты совсем не изменился! Как хорошо! Какой ты… Новый Рим тебя не испортил!
— Ну что ты, что ты! — весело сказал он в ответ, тоже поцеловав ее. — Отчего это он должен меня портить? Наоборот, здесь я могу проявить все свои наилучшие качества. Кстати, наш многоученый брат наверняка написал об этом в якобы моем очередном письме отцу. Давай я подпишу его, и покончим с этим неприятным делом.
— Вот оно, ношу у сердца, — Горгония протянула ему пергамен. — Быстрее подписывай. Нечего читать.
Она взяла со столика пригоршню фисташек.
— Нет, я обязательно прочту. Ты знаешь, сестрица, на государственной службе я взял себе за правило не подписывать бумаги, не читая.
— Подумать только, как летит время, — проговорила Горгония сокрушенно. — Когда ты был вот такого росточка, — она показала на стоящую на полу чашу с нимфами, — и я тебя сажала на горшок, кто бы мог подумать, что ты возьмешь себе за правило не подписывать бумаги, не читая!
— Горги! — добродушно ответил Кесарий, пробегая письмо глазами. — Я знаю, что, если судьба послала мне старшую сестру, я обречен вовремя и не вовремя слушать про этот проклятый горшок. Я почти смирился с этим — не буду хвастлив чрезмерно, говоря, что до конца. Но я пытаюсь вести философскую жизнь… Так что ты напрасно пытаешься вывести меня из состояния атараксии… или что там у меня… Стой, а это что такое? — возмущенно вскричал он.