Ольга Шульчева-Джарман – Сын весталки (страница 131)

— Севастиан, я хочу побыть один, — резко ответил каппадокиец.

— Я просто принес вам воды, — сказал растерянный юноша. — Я подумал, что у вас жажда…

Кесарий осушил серебряный кубок с улыбающимся большеглазым львом. Лев попирал ногами разорванную змею-дипсу.

— Откуда ты его взял? — спросил он бывшего чтеца.

— Поликсений нашел и госпоже Леэне принес, она заплакала, велела налить воды, найти вас и напоить, — выпалил Севастиан, растерянный и смущенный.

— Спасибо тебе, дитя мое, — ответил Кесарий, внимательно глядя на кубок.

— Я хотел спросить вас, Кесарий врач… можно? — Севастиан наматывал на палец край плаща Кесария.

— Можно, — ответил тот, не сводя глаз с улыбающегося серебряного льва.

— Как можно все оставить и отдать Христу? Мне кажется, это очень сложно.

— Я не знаю, — тихо сказал Кесарий в ответ. — Отчего ты меня спросил об этом?

— Но как же… как же… вы же… мученик почти…

— Я не мученик, — ответил печально Кесарий. — Все, что я делал — дело человеческое. А мученичество, мартирия — тайна Христова. Я ее не изведал.

— Вы изведаете, непременно изведаете! — воскликнул Севастиан, в порыве обнимая Кесария, и смутился, поняв смысл своих слов: — Ох, я не то хотел сказать…

— А я бы хотел… — прошептал Кесарий. — Я бы хотел узнать мартирию… Дело Христово, не дело человеческое… Человек такое не может сделать, — ни философ, ни атлет…

— Ой! — вскрикнул Севастиан.

— Что случилось? — встрепенулся его собеседник.

Юноша уже держал на окровавленной ладони хирургический нож. Тонкие, алые струйки капали на плащ Кесария, на подушки с плачущими девушками, на ковер, на траву…

— Это нож Каллиста! Ну что ты за олух, святые мученики! — воскликнул Кесарий, прижимая артерию на предплечье к кости. — Кричи громче, зови кого-нибудь, перевязать тебя надо, я долго так не продержу.

— Я думаю, надо послать Агапа, чтобы он отвез Каллисту нож, который тот так неосторожно обронил в беседке, — прозвучал над их склоненными головами голос Леэны. Она протянула Кесарию ленту, выдернутую из своей прически.

— Не сердитесь, Кесарий врач! — пролепетал Севастиан, пока Кесарий накладывал тугую повязку.

Наконец Кесарий поднял взор и увидел строгие и добрые глаза Леэны. Спартанка и сын Нонны долго смотрели друг на друга.

— Это — моя вина, матушка, — ответил Кесарий не сразу. — Человеческая слабость.

Каллист вбежал в экус — без плаща, ремень одной сандалии развязан.

— Тебе плохо, Кесарий? — воскликнул он, кидаясь к ложу друга, и, только сейчас заметив сидящего рядом с каппадокийцем Севастиана, быстро произнес: — … то есть, я имел в виду, Александр…

— Нет, что ты! — Кесарий приподнялся с подушек. — Я просто прилег отдохнуть. День такой жаркий… А ты как провел время у Диомида?

Они обменялись рукопожатиями.

— Хорошо, что ты мой нож вовремя заметил и с Агапом передал, а то бы я опозорился перед Диомидом и писарем его… не знаю, как пришлось бы выкручиваться, — весело воскликнул Каллист. — И как это я его выронил?! Прямо как сам у меня выскользнул…

— Мы его с Александром врачом нашли в бесед… — начал Севастиан, но, встретившись взглядом с Кесарием, умолк на полуслове.

— Да, вещи порой теряются в одних местах, а находятся в совершенно других! — продолжил жизнерадостно Каллист, садясь на постель друга и беря его запястье, чтобы оценить пульс. Кесарий хмыкнул, но не отдернул руки. — Такое впечатление, словно у них есть душа… или у каждой — по даймону, или гению, как римляне говорят.

Севастиан заерзал на табурете, завздыхал, но промолчал.

— Дайте-ка я вам, барин, сандалию-то завяжу! — заметил Агап. — А то как встанете, как пойдете, да и нос расквасите себе.

— Я сам, Агап, спасибо, — отстранил раба Каллист.

— Да, и оставь мой пульс в покое, — сказал Кесарий Каллисту. — Лучше скажи: Диомид прислал мне смокв?

— Да, Прокл уже тащит. Вот, поставь их сюда!

— А теперь прочь ступай, — добавил Кесарий, не успел Прокл открыть рот, собравшись что-то сказать. — Да, и принеси мне воды. Жарко сегодня очень.

— Я вам, барин, воды принесу, — неодобрительно глядя на Прокла, ответил Агап.

— Главное, побыстрее, — кивнул Кесарий.

— Я тоже выпил бы воды, — кивнул Каллист. — А что у тебя с рукой, Севастиан?

— По… порезался… — заикаясь, проговорил юноша.

— Отвечай по-человечески! — неожиданно вспылил Каллист. — Как только тебя, заику, в чтецы взяли?

Севастиан вспыхнул, закусил губу и встал, собираясь уйти.

— Это он твой нож нашел, — сказал Кесарий с укором. — Вот и порезался. Неудачно схватился, за лезвие.

— Стой, — схватил Севастиана за плечо Каллист.

Он снова усадил его, снял повязку с руки и велел Агапу, уже вернувшемуся с двумя кубками воды, принести ковчежец с лекарствами.

— Не бери в голову, Севастиан, — рассмеялся Кесарий, отпивая из кубка, — Каллист врач всегда так — сначала отругает, а потом окажет благодеяние. У него такой характер.

Он протянул руку к корзине за сочной смоквой.

— Этот олух Севастиан порой так напоминает мне нашего Фессала! — вздохнул Каллист, перевязывая незадачливого чтеца.

— Фессал? — оживился приунывший Севастиан. — Что с ним? Вы знаете, где он?

— Видишь, они уже успели подружиться, — заметил Каллист. — Родственные души! Как только друг друга нашли.

— Фессал уехал в отпуск на Лемнос, на свою родину, перед моим диспутом с императором Юлианом, — ответил Кесарий юноше.

— Можно… можно написать ему? — краснея и запинаясь, спросил Севастиан.

— Нет! — хором ответили ему оба врача.

— Вся переписка, выходящая из дома Леэны, прочитывается, — объяснил Каллист. — Ты обронишь какое-нибудь неосторожное слово и всех нас подведешь… а в первую очередь — Кес… Александра.

— Но кто же занимается этим неблагородным делом? Кто читает письма? Неужели Диомид? — вдруг возмущенно заговорил уже без заикания Севастиан. — А Каллист врач еще его писаря лечит…

— Писарь ни при чем, — ответил Каллист.

— Как раз писарь и причем, — возразил ему Кесарий. — Это он переписку просматривает. Неужели Диомид сам тратит на это свое драгоценное время?

Каллист пожал плечами.

— Что вы читаете? — спросил он, заглядывая в свиток, оброненный Севастианом на кушетку.

— Письма Афанасия из Египта, — ответил Кесарий. — Тебе неинтересно будет. Тащи Аристофана, Агап.

— Почему это мне неинтересно будет? — спросил Каллист немного обиженно. — Меня очень интересует христианская философия. Никейцы, омиусиане, омии… и вообще, ариане. Читай же вслух письма Афанасия, Севастиан!

Кесарий с трудом подавил смех и снова отправил в рот очередную синевато-пунцовую смокву.

— Севастиан — омиусианин, — заметил он, проглотив полный сока плод. — Посмотрим, сможем ли мы переубедить его.

— Мы? — удивился Каллист.

— Да, мы — с Афанасием и с тобой. Как я помню, ты против арианской философии, — заулыбался Кесарий. — Конечно, трое философов против одного — это неравный спор, но на стороне Севастиана еще пресвитер Гераклеон, бывший епископ, а ныне главный жрец Пистифор, и еще сам покойный ныне пресвитер Арий. И Аэций, безусловно.

— Аэций — аномей, — хмуро заявил Севастиан. — Он считает, что Сын совершенно неподобен Отцу, как творение не может быть подобно Богу. А я считаю, Александр врач, что из Священного Писания следует, что Сын — ниже Отца, и это настолько ясно, что и придумывать здесь нечего, и спорить тоже.