Ольга Шульчева-Джарман – Сын весталки (страница 122)
— Ну что ты, Архедамия! — непонимающе рассмеялась Финарета. — Лето — огромно! Еще все впереди! Пойдем же, пойдем же к бабушке!
И они пошли в таблин — Архедамия медленно, опираясь на трость, а Финарета вприпрыжку, то и дело возвращаясь к отстающей от нее подруге-хромоножке.
Леэна, завидев их, отложила хозяйственные книги, которые они просматривали вместе с Верной, и поднялась к ним навстречу.
— Ах, дитя мое! Как я рада видеть тебя!
— Простите, что я без приглашения, — проговорила девушка, обнажая в смущенной улыбке свои крупные зубы жеребенка. Спартанка обняла ее и повела в триклиний. Там уже суетилась Анфуса, ставя на стол фрукты и сладости.
— А почему привратник, Прокл, не провел тебя ко мне? — вдруг спросила Леэна, хмуря брови, но вопрос ее явно предназначался не Архедамии, а Верне. Прежде чем тот, растерянный, что-то успел сказать, Финарета выпалила:
— Бабушка, нет там никакого Прокла! Он взял да и ушел.
— Как это — «взял и ушел»? — подозрительно спокойно переспросила Леэна.
— Они с возницей госпожи Архедамии судачат, госпожа Леэна, — пискнула маленькая Пантея.
— Возница? — переспросила смущенная и покрасневшая Архедамия. — Я же велела ему домой ехать…
— Не бери в голову, дитя мое! Хозяйство, рабы — все это еще рано тебе знать. Моя Финарета совсем в это вникать не хочет, будто я — вечная, — вздохнула Леэна.
— Бабушка! — прильнула рыжая девушка к ней. — Я стараюсь заниматься хозяйством!
— Я разговаривала с Александром, вашим сыном, госпожа Леэна, — вдруг сказала Архедамия, и улыбка исчезла с лица Финареты.
— Дело в том, что я прошла в сад, а Александр сидел там на скамейке. Мы немного поговорили, а потом я пошла искать вас.
— А встретила меня! — многозначительно заметила Финарета. — О чем вы разговаривали с Александром?
— Об учении стоиков, — кратко ответила Архедамия, спокойно глядя в глаза рыжей девушке.
— Ты разделяешь философию стоиков, дитя мое? — спросила Леэна, понимающе кивая головой и твердо беря Финарету за руку, чтобы она успокоилась.
— Да, я давно поняла, что стихии — единственные мои друзья. Я думаю, что Христос — великий мудрец. Он принес себя в жертву вселенной.
— Нет, это не так! — заспорила Финарета.
— Что ты знаешь о жертве и о страданиях? — неожиданно спросила Архедамия, и при этих словах лицо ее стало скорбным и мужественным.
— Я? Я?! — задохнулась Финарета. — Да я…
— Дитя мое, Финарета, пойди, пригласи Александра в триклиний, — сказала быстро Леэна.
Финарета умчалась, даже не взглянув на свою подругу.
— Не обижайся на мою дурочку! — сказала Леэна. — Она влюбилась в Александра. Это пройдет, — и она, усмехнувшись, добавила: — Ей еще рано понимать стоиков, так что не ищи в ней понятливую собеседницу.
— Ваш сын — прекрасный человек, госпожа Леэна… и вы тоже… вы двое — самые достойные люди, которых я знаю! — выпалила Архедамия, и щеки ее снова залил румянец.
— Дитя мое, ты же знаешь, за что меня изгнали из диаконисс? — спросила Леэна негромко.
— Это ничего не значит! — запальчиво произнесла девушка. — Вы оставили вашего сына в живых… тогда… еще маленького… а ведь кто-то убивает своего ребенка, когда тот родится… даже во чреве убивает… а вы решили, чтобы он жил… и как вы страдали вдали от него, когда он рос в далеком Риме… конечно, Марий Викторин[268] — достойный человек, но матери никто не может заменить, даже такой благородный отец.
— Марий Викторин? — удивленно переспросила Леэна.
— Простите, что я говорю это вам, — смутилась Архедамия, но продолжила: — Дело в том, что Каллист врач отправлял на днях письмо в Рим… и адресатом указал Мария Викторина, главу грамматической школы. Все решили, что вы сообщали отцу Александра о его тяжелой болезни.
— О, святые мученики! — всплеснула руками Леэна. — Что за люди живут в Никомедии!
— Если вы нуждаетесь в деньгах, у меня есть несколько дорогих золотых колец, — произнесла Архедамия, протягивая Леэне шкатулку. — Я все равно уже не смогу носить их. Пальцы опухли.
— Дитя мое, — прослезилась пожилая спартанка, обнимая Архедамию, — слава Христу, у меня достаточно средств, чтобы содержать заболевшего сына… Не печалься, что не можешь надеть золото на пальцы! У тебя само сердце — золотое!
Она поцеловала изуродованные болезнью пальцы Архедамии.
— Бедное дитя мое… — произнесла она. — Что делает с людьми тление, пронизывающее этот мир! Ты такая юная, а уже так много страдала и страдаешь.
— Все страдают в этом мире, — отвечала спартанке девушка-стоик. — Такова судьба. Я хочу научиться быть покорной судьбе — тогда я буду свободна. Ищи и найдешь, говорил Эпиктет. Тогда и придет моя элевтерия[269]. Я не боюсь смерти. Я хочу истинной жизни — а она удел лишь тех, кто сам собой управляет. Там, внутри, — при этих словах она ударила себя скрюченной ладошкой в грудь, — там тот источник блага, который не иссякнет никогда.
Леэна молча слушала Архедамию, кивая в такт ее словам.
— Если Иисус принес жертву вселенной, то я хочу сделать это вместе с Ним. Ведь философы говорят, что боги протягивают руку смертным[270], не протянет ли Он руку и мне? Я хочу умереть с Ним.
— Это называется Крещение в смерть Его, — ответила негромко Леэна.
— Да. Я крещусь, а потом буду ждать Его. Логоса, который пропитывает весь мир, как мед — соты. Я буду ждать Его. Он — не судьба, Он — иное. Он протянет мне руку, и я стану свободной тогда, когда уйду к Нему, моему единственному другу.
— Да, Он — не судьба. Он побеждает судьбу, — сказала Леэна, медленно выговаривая каждое слово. — Это так.
— Вы не поняли меня, Леэна, — заговорила Архедамия, на щеках которой вновь вспыхнули пятна болезненного румянца. — Есть судьба, есть Логос, есть вселенная и стихии — никуда не деться. Но я просто хочу совершить вместе с Иисусом то, что Он совершил один…
Ее слова прервал Верна, указывающий обличительным жестом на Прокла, которого тащил Агап. Позади них бежал Фотин, держа в руках садок со свежей рыбой.
— Повтори, повтори, что ты говорил рабу госпожи Архедамии! — кричал он.
Прокл трясся и бормотал что-то невразумительное.
— Не надо, — нахмурилась Леэна. — Повторять сплетни — значит распространять их. Прокл, ты пойдешь работать на поле. Немедленно.
— На поле? Только и всего? Это после того, что он про Мария Викторина говорил?! — возмутился молчаливый Агап.
— Агап, замолчи! — завопил Верна.
— Агап, — сдержанно сказала спартанка рабу, — Марий Викторин — достойный и известный в Старом Риме человек, глава школы грамматиков.
— Вот! — кричал Фотин, тряся рыбой. — Вот именно! Я же говорил вам! А вы не слушали!
— Видишь?! — обернулся возмущенный Агап к Проклу. — А ты… ты, горшок ночной, что трепал?! Что он гладиатор отставной и лупанарий содержит? Что он…
При этом Агап отвешивал бывшему привратнику тумаков, а несчастный скулил и трясся.
— За сплетни о госпоже — просто на полевые работы? — возмущался и Верна. — Да выдрать его пора!
— Агап этим и занимается, — заметила Леэна. — Довольно, Агап.
— А кто это там поет? — вдруг спросила Архедамия.
Леэна поднялась и вышла в сад. К триклинию шли Кесарий, опирающийся на плечо Каллиста и подпевавший своему другу, а Финарета, кружась среди цветника, где только начали оживать потрепанные Севастианом фиалки, играла на кифаре простую красивую мелодию, и ее светлое покрывало окончательно упало с головы на плечи.