Ольга Шульчева-Джарман – Сын весталки (страница 104)

— Ты… любила его, бабушка? — робко спросила рыжая девушка.

— Мне было восемь лет, Финарета, о чем ты говоришь… — негромко ответила ей матрона. — Я и не помню, какой он был… его лицо. Только глаза. Светло-карие, как зрелый мед. У Каллиста похожие глаза.

— У Каллиста же серо-зеленые глаза, как море, — с удивлением сказала Финарета и снова спросила: — А он… тебе снился когда-нибудь… после смерти?

Леэна медленно сложила хитон и, взглянув в окно в сторону масличной рощи, ответила:

— Ни разу.

— Леонта, а это правда, что твой папа умер? — спросила Леэна. — Мне сказали кувикуларии.

— Да, дитя мое, — ответил Пантолеон, беря ее на руки и усаживая на позолоченные перила беседки царского сада. — Умер. Но когда Христос придет, Он его разбудит.

— Я вот что подумала, когда это узнала, Леонта, — сказала девочка, дотрагиваясь до руки жениха. — Ты же теперь совсем одинокий. У тебя никого нет. Значит, мне надо срочно выйти за тебя замуж, чтобы ты не был одинок!

— Спасибо, дорогая моя девочка, — улыбнулся Леонта, наклоняясь к ней, и она вблизи увидела его глаза — цвета спелого меда.

— Давай завтра? Я приду к тебе домой раньше, чем ты возвращаешься со службы. Ты только рабов предупреди. Представляешь — ты пришел, а я уже здесь, и ты не одинок!

— Дитя мое, — сказал Пантолеон и поцеловал девочку в чистый, высокий лоб. — У меня нет дома. Я все продал, и мы с рабами… я всех отпустил, но Вассой и Провиан не захотели меня покидать, а Лаврентий и так вольноотпущенником еще при отце жил с нами… в общем, мы ходим с Лаврентием, Вассоем и Провианом в бедные кварталы и в тюрьму и лечим там больных. А живем мы в домике у Лаврентия, у него жена и шестеро детей, там очень тесно.

— Можно я буду ходить с вами? — закричала Леэна, спрыгивая с перил. — Можно? Я умею перевязывать раны и умею накладывать мазь. Мне даже сама императрица позволила ей намазать мазью ее ногу! И ей совсем не было больно!

— Мы обязательно тебя возьмем, я обещаю, — ответил Леонта, снова целуя ее в волосы. — Но пока тебе надо быть с императрицей Валерией — она очень страдает, и кто-то добрый должен намазывать ей ноги лекарством, которое я ей прописал.

— Я знаю, Леонта, я знаю… — ответила Леэна. — Она красивая, наша домина Валерия, но очень больная…

— Ишь ты! И не совестно было ему приходить в тот же день? Заявился! Ждали мы тут его!

— Я хочу видеть госпожу Леэну, дочь Леонида.

Юноша стоял перед возмущенной Анфусой — выпрямившись, слегка откинув голову назад, сжимая в руке ремни поношенных сандалий.

— Ишь ты! Давно ли называл ее Леэна диаконисса? Чего явился? Аль Гераклеон вспомнил, что она ему солид должна?

— Меня не Гераклеон послал, — ответил ей юноша, щурясь от солнца.

— Анфуса, это что, Севастиан пришел? — раздался голос Леэны из окна второго этажа. — Пусть он войдет в дом. Я сейчас спущусь.

Севастиан задержал взгляд на изображении пса на стене коридора, ведущего в атриум, под которым стояло: «Cave canem»[240], и, войдя в атриум, огляделся по сторонам.

— Ноги-то свои вымой, — буркнула Анфуса, загремев тазом и медным кувшином. — Наследишь тут мне… Только убрала!

— Я сейчас уйду, — сказал Севастиан, кусая нижнюю губу, покрытую неровным, едва пробивающимся пушком. Он смотрел на мозаику над очагом, на которой был изображен пастух с овцой на плечах и мохнатым псом рядом.

— А по мне, хоть бы ты и не приходил, — буркнула Анфуса и продолжила перебирать горшки в кладовке — занятие, от которого ее недавно отвлек Севастианов стук в дверь.

Послышались шаги спускающейся по лестнице Леэны. Севастиан напрягся, что-то шепча, словно повторяя заготовленную речь.

— Мир вам, госпожа Леэна! — сказал Севастиан неестественным низким голосом.

— Мир и тебе. Ты что, простудился? — слегка улыбнулась она.

— Нет, я здоров. Я пришел сказать вам…

— Анфуса, ты подала Севастиану воды для ног? Он прошел путь немаленький.

— Да, вон стоит, госпожа Леэна.

— Так помоги ему вымыть, полей воды!

— И не собираюсь! — заявила Анфуса и гордо отправилась с двумя большими горшками по глиняным ступеням в погреб. — Сам справится! — раздался ее голос снизу — глухо, словно прорицание подземных целителей Меламподия и Амфиарая.

— Я сейчас уйду, — сказал Севастиан, крутя в пальцах ремень сандалии. — Я пришел сказать вам, что пресвитер Гераклеон не все вам сказал.

— Вот как? — Леэна уперла кулаки в бедра.

— Я понимаю, я слишком молод, чтобы вы прислушивались к моим словам… я знаю почти наверняка, что вы поднимете меня на смех…

— Говори! — приказала Леэна тоном квестора Вифинии.

— Пусть я молод…

— Я уже слышала это.

— Да, никто вам не сказал этого — и поэтому я должен это вам сказать. Может быть, это вам поможет.

Севастиан внезапно покраснел.

— Ну, что же ты хотел сказать, наконец? — сурово и слегка насмешливо проговорила Леэна. — Говори, а то совершится Пришествие Христово, ты на облаке вознесешься, так и не договорим.

— Вольно вам шутить над бедным чтецом! — вспылил Севастиан, слегка заикаясь от волнения. — Вы и с церковью шутить решили — но Бог делает все тайное явным! Только помните, что Он всегда готов принять через искреннее покаяние, как бы велики не были ваши грехи! Ниневитяне и Давид…

Он взмахнул руками, сделал шаг в сторону — на мраморном полу остались темно-красные следы.

— Ну-ка сядь, — приказала Леэна, подтолкнув его к скамье. — Покажи мне свои ноги…

Растерянный Севастиан не успел еще понять, что происходит, как Леэна, опустившись на колени, стала отмывать его ступни от дорожной грязи.

— Сбил ноги в кровь, — кивнула она головой и добавила: — Сейчас.

Она отперла дверцу одной из кладовок, достала небольшой кувшинчик и лоскуты ветхого полотна.

— Что сандалии-то снял? Босиком ходить решил, как гимнософист индийский? — спросила она, перевязывая его глубокие ссадины от камней и гальки.

— Ремень порвался, — едва выговорил Севастиан с видом человека, которого ведут на казнь.

— Анфуса, принеси пару сандалий… — кивнула Леэна остолбеневшей рабыне, только вылезшей из погреба и увидевшей необычную картину. — Да с подошвой побольше — видишь, какая у него нога? Почти как у Александра… Возьми вот его сандалию с собой, а то принесешь Финаретины.

Анфуса перекрестилась на изображение пастуха с собакой и, пятясь, вышла.

Вернулась она очень быстро.

— Ну, что там с ниневитянами? — спросила Леэна, когда Севастиан завязал ремни на аккуратно перевязанных до лодыжек ногах.

— Ниневитяне?.. — он перевел дыхание.

— Сейчас поешь с нами, потом расскажешь мне про ниневитян. Анфуса, проводи его в сад — мы поужинаем там.

…

Кесарий окликнул Каллиста.

— Смотри!

Тот поднял голову от свитка.

— Чего не спишь? Спи!

— Смотри, Каллист — бабочка! У меня на мизинце… Тихо, спугнешь… Прилетела… Это потому что у меня руки до сих пор пахнут сушеными смоквами — бабочки чуют не хуже собак, знаешь?

— Хорошо, что не пчела, — заметил Каллист. — Кстати! С завтрашнего дня буду натирать тебя медом. Обертывания. Как у нас на Косе принято.

— Хорошо, хорошо, медом, завтра, хорошо, — прошептал Кесарий, не отрывая взора от огромной меднокрылой бабочки. — Это Золотая Психея — у нас таких много в Каппадокии… Рыжая, как Финарета!

— Точно, — улыбнулся Каллист. — И с зелеными глазами.

— Вот, ты и смутил ее — она улетела от нас… Знаешь, я хотел тебе рассказать — когда мы с Григой были маленькими и еще только учились читать Гомера…