Ольга Шивер – Октябрьская ярмарка (страница 6)

– Тише, – шикнула Катьке Лена. – Анютку разбудишь.

– К-какую Анютку? – прошептала ошеломлённая Катя.

– Девочку мою… Видишь, как она мишку обняла? Вот-вот уснёт…

– Лена? Что ты делаешь? – медленно спросила Катя. – Что за дурацкие шутки? Мне сейчас совсем не до смеха.

– Дочка наша с Артёмом – Анечка, – с умилением пояснила Лена. – Я как узнала, что беременна, сразу мишку этого ей купила. Хорошенький, правда? Он и Анютке понравился. С первого дня чувствовала, что девочка будет…

– Лена, пожалуйста… – тихо протянула Катя: с каждой секундой она всё отчётливее осознавала, что с сестрой творится неладное. – Лена…

– Алек совсем не такой, как Артём, понимаешь? – как ни в чём не бывало продолжала Лена, качая мишку. – Он бы никогда не заставил меня убить Анютку. Никогда бы не обманул. Алек любит меня по-настоящему, слышишь? Моя девочка каждый день ко мне приходит, плачет, жалуется, как ей плохо там, темно… А я её успокаиваю… Согреваю.

– Лена, пожалуйста, перестань, – взмолилась Катя. – Просто ложись спать, хорошо? Завтра – обещаю – мы обо всём поговорим, но сейчас укладывайся в кровать.

Катя осторожно подошла к сестре и попыталась её уложить, кожа Лены горела. Катя прикоснулась ко лбу девушки и поняла, что у той жар.

– Этого ещё не хватало, – вздохнула она, но зато ей стала ясна причина того бреда, который несла Лена. – Давай, дорогая, приляг – тебе нужно отдохнуть. Сегодня у всех нас был трудный день. Я принесу воды и лекарство, надо сбить температуру, у тебя лоб горит.

– Мне не нужно ничего, скоро Алек нас с Анюткой заберёт к себе. Скоро всё пройдёт… – устало улыбнулась Лена, давая себя уложить и позволяя забрать плюшевую игрушку. – Ты не злись на него за Славку, приревновал он…

От слов сестры мурашки бежали по коже, но Катя стойко держалась. Проходя мимо комнаты бабы Дуси, она с облегчением обнаружила, что та лежит в постели.

– Бабуль, ты как? – тихо спросила Катя.

– Давление поднялось… Ох… С Леной всё хорошо? – встрепенулась баба Дуся. – Нашлась, слава богу…

– Да, бабуль, она спит уже, переохладилась, похоже, на своих гульбищах… И ты давай отдыхай, не волнуйся. Утром всё обсудим.

Баба Дуся проохала в ответ что-то нечленораздельное, но по голосу Катя поняла, что той уже легче.

Аптечка хранилась на кухне, Катя отправилась туда.

– Водяной девку не отпустит, душу её уже к себе прибрал…

От неожиданности Катя вздрогнула и обернулась: на табуретке в сенях сидела баба Клава.

– Как только душу заполучит нечистый, он её чертям отдаст, а те Анчипыру – начальнику бесовскому, – продолжала скрипучим голосом баба Клава. – Он девку в котле большом сварит, зельями да снадобьями удобрит. Вечною юностью и красотой русалку наделит.

– Вас ещё здесь не хватало! Да что ж вы не успокоитесь никак! – скорее взмолилась, чем разозлилась Катя: от слов старухи ей стало не по себе. Страх толстым покрывалом укутывал девушку в свои объятия. – Мне сейчас и так хуже не придумаешь, а вы добавляете.

Но баба Клава не унималась:

– Жила у нас девка на деревне, Машкой звали. Красивая была! Что ты! Да удумала с жонихом с Матвеевки спутаться. Ох и ругала мать её тогда, а потом прокляла в сердцах. Так над Машкой водяной власть и получил, к себе прибрал… Только утопшая не успокоилась: на русальную неделю каждый год являлась мать изводить – не выдержала она и покинула дом свой. А после в колхозе землю эту моряку отписали. Дом возвёл новый, но русалки и ему житья не дали. Вот и стоит хата брошенная, нечисть там со всей округи на русальную неделю собирается. Ни одна живая душа туда по доброй воле не ступала. А сейчас молодёжь слова стариков ни в грош не ставит.

– Лену никто не проклинал, всё с ней хорошо. Замолчите! – не выдержала Катя. – И вообще, идите к себе в дом. Ночь на дворе! Нечего тут сидеть! И без вас хлопот хватает.

Как только Катя это сказала, послышался грохот – с иконной полочки образа попадали, окно распахнулось, и в дом ворвался ветер.

– Всё! Нет больше девки! Забрал! – вскричала баба Клава и с громким воем запричитала.

Насмерть перепуганная Катя бросилась в комнату, где находилась сестра.

– Лена! – выпалила она, вломившись в спальню, но кровать оказалась пуста.

– Забрал! Забрал! Забрал девку! – вопила баба Клава.

Катя металась по дому в поисках сестры, взволнованная баба Дуся выскочила из комнаты, не понимая, что происходит.

– Забрал! Нет больше девки! – выла обезумевшая старуха Клавдия.

Во дворе Лены тоже не было. Девушка снова пропала. Вокруг всё смешалось, плохо отдавая отчёт в своих действиях и не обращая внимания на вопли бабы Дуси, Катя мчалась к реке так быстро, как только могла, но, оказавшись на берегу, не нашла сестру и там.

Тогда Катя пустилась в лес в сторону дома, о котором говорила баба Клава и у которого Лена встретила Алека. Пока Катя бежала, ей мерещился девичий хохот, казалось, что кто-то прячется на ветках в густых кронах деревьев.

– Лена! Лена! – не своим голосом орала Катя, силясь докричаться до сестры.

Когда запыхавшаяся Катя наконец оказалась около дома с птицей на фасаде, её бок разрывала жгучая боль от долгого бега. Тихо скуля и одновременно пытаясь отдышаться, она подошла к двери заброшенной хаты и уже хотела толкнуть створку, но в последний момент отдёрнула руку. Что-то глубоко внутри не давало девушке переступить порог, всё её существо противилось этому шагу.

Взвыв от собственного бессилия, Катя снова позвала сестру. Обливаясь слезами, девушка упала на землю и вдруг заметила, что в клюве у железной птицы на фасаде что-то есть.

Катя подползла ближе и смогла разглядеть предмет – это был плюшевый мишка с розовым бантом.

** *

Андрей сидел на берегу реки и кидал камни в воду.

– Свет, а вы с Катькой общаетесь ещё? – спросил он девушку, прилёгшую рядом. – Которая внучка Евдокии Семёновны.

– Да поняла я, – отмахнулась Светка. – Нет, после того, как её двоюродная сестра у нас в реке утопилась, Катька мне ни на сообщения не отвечала, ни на звонки. Не буду же я навязываться. Не хочет общаться – не надо. Сюда она всё равно больше не приедет.

Фантомная рана

Вячеслав Романович Севзов позвонил мне в начале третьего ночи, в его голосе слышалось неприкрытое волнение. Из сбивчивых объяснений коллеги и сквозь ещё не отступившую дремоту я смог разобрать, что речь идёт об исключительном случае в его медицинской практике. Будучи первоклассным хирургом, доктором наук и доцентом кафедры, Севзов тем не менее никак не мог определиться с диагнозом одного пациента и пребывал в крайнем замешательстве. Мне, безусловно, льстило оказанное Севзовым доверие, но после ночной смены в госпитале я всё же задал резонный вопрос о том, насколько необходимо моё присутствие в его клинике в столь поздний, если не сказать уже ранний, час, на что получил ответ: «Чрезвычайно, Алексей! Чрезвычайно необходимо!»

Заинтригованный Севзовым, меньше чем через сорок минут я поднимался по ступенькам четырёхэтажного здания клиники, которую возглавлял Вячеслав Романович, и застал его в просторном кабинете на третьем этаже. Несколько десятков книг были раскрыты на большом овальном столе.

После краткого обмена любезностями, Севзов принёс свои извинения за беспокойство и сразу приступил к делу. Речь шла о поступившем несколько дней назад пациенте, попавшем в автокатастрофу. Михаил Лепнин – так его звали.

– Все, кто ехал с пострадавшим в тот день, погибли: две девушки и его брат, – продолжал объяснения Севзов. – На самом пациенте ни царапинки, за исключением едва заметного красного пятна на боку. Рентген, УЗИ, МРТ не выявили абсолютно никаких повреждений.

– Так в чём же дело? – хмыкнул я, бегло взглянув на результаты обследований.

– Это я и пытаюсь выяснить, – нахмурился Севзов. – Хочу, чтобы ты осмотрел пациента, прежде чем я поделюсь своими соображениями.

Более тщательно изучив диагностические данные Лепнина, я согласился оценить его состояние лично, и медсестра любезно отвела меня в палату.

На койке лежал нездорового вида мужчина среднего возраста. Потная испарина покрывала его лицо, карие глаза и тёмные волосы резко контрастировали с бледной кожей. Медсестра представила меня пациенту, на что он лишь вымученно кивнул, и я начал сбор анамнеза.

– Вы тоже ничего не видите? – вдруг прервал меня Михаил, безразлично и обречённо.

– Простите? – переспросил я.

– Я чувствую, как кровь течёт из моей раны на боку…

Я предложил Лепнину показать мне рану, о которой он говорит, но, осмотрев его, ничего не обнаружил, кроме едва заметного покраснения.

– Никто не видит, но я чувствую её, – сказал Михаил.

– Иногда люди, пережив сильный стресс… – начал объяснять я, но он злобно прервал меня.

– Не надо рассказывать, что я пережил… Я не сумасшедший… – Михаил стал ещё бледнее. – Рана гноится… Я медленно умираю.

– То есть вы сами видите эту рану? – уточнил я, уже примерно определившись с диагнозом.

– Нет. Я не вижу её, но она есть. Я её чувствую. Ещё у меня… сломана нога и несколько ребер. Мне трудно дышать, и я почти ослеп на левый глаз. Ужасно болит голова… Всё кружится… – хрипя, медленно говорил Лепнин.

Чтобы убедиться в своих догадках, я посветил фонариком в левый глаз Михаила, но зрачок не среагировал. Я взглянул на фонарик: свет горит. Ещё раз направил его на глаз: свет горит, но на зрачок не попадает. Решив, что фонарик неисправен, я отложил его в сторону. Внешне глаз Лепнина был здоров. Нога тоже – никаких видимых повреждений.