Ольга Шильцова – Зови меня Яга (страница 8)

– У-у-у, не дай Бог так оголодать, – с издевкой протянула я, не отвлекаясь от работы. – Блоха на тебе поскачет, бабник!

– Сердишься, а глаза так и сверкают, чисто угли! Руки мягкие, ласковые, знают, что творят. Эта баба – всем бабам баба, Иван, – не унимался Соловей, а я начала понимать, откуда у него такое прозвище. – С молодухами не интересно, пугливые как оленухи, да и глаза у них коровьи. А у тебя хищные, Яга, слышишь?

– Слышу. Спи, – рана была закрыта мягким чистым полотном, я укрыла Соловья одеялом и отошла проверить тесто. Будут Ваньке пирожки в дорогу.

Мир был таков, что Иван мог вообще не вернуться обратно, но я предпочитала надеяться на лучшее. День ото дня Соловей становился всё разговорчивее, и мне пришлось признать – язык у него правда хорошо подвешен. В отличие от деревенских с ним было интересно.

В который раз я подумала, что люди здесь крепкие – а что удивляться, другие попросту умирают в детстве. Наш раненый уверенно шёл на поправку. Вставал с моей помощью и с аппетитом ел, напоминая в эти минуты тощую злую собаку, у которой нет хозяина. Осторожно расспрашивал меня про Ивана – как познакомились, что за человек. Спрашивал и про меня – как-то понял, что я не из этих краев. Я отмалчивалась или уходила от ответа, и Соловей не настаивал.

– Ты со всех берёшь плату, – сказал он как-то, сидя на крыльце, закутавшись в одеяло. – Что с меня попросишь? Взять-то особо нечего, сама видишь. Штаны и те чужие.

Я задумалась. За него обещал отдариться Иван, но какого лешего?

– Шелковые нити. Не слишком толстые, крепкие, непременно из шёлка. И ещё… Если будешь в иных землях – поищи мне живой воды. Спирт, горячее вино – называться может по-разному. Резко пахнет, горит, если поджечь.

Перегонный куб точно уже придумали, просто далеко отсюда. Соловей громко цокнул языком.

– Мудрёное задание. А не лучше ли мне уехать и никогда не возвращаться? Тогда и платить не придётся.

– Можно и так. Только смотри, как бы у тебя нити не разошлись, растворив рану. С наговором зашивала, – равнодушно ответила я и с удовольствием увидела, как тень беспокойства промелькнула на смуглом лице Соловья. Он не мог точно знать, брешу ли, и оставил дальнейшие мысли при себе. Потом вспомнила, что Ивану не нравилось, когда я вела себя злобно, и минуту спустя сказала: – На нет и суда нет, Бог с тобой. Захочешь – вали на все четыре стороны.

Раненый татарин усмехнулся и кивнул в знак того, что услышал. А затем смежил глаза, не то правда задремав сидя, не то желая закончить разговор.

Глава 9

Иван уехал на своем любимом жеребце, оставив вторую лошадь у меня. Лёгкая, тонконогая, с гладкой шкурой – у деревенских таких не бывает, да и толку в хозяйстве не будет. «Разве жизнь не прекрасна», – всплывали в голове слова царевича. На пятый день я не выдержала. Оседлала кобылку под предлогом, что лошади застаиваться нельзя, собрала обед в узелок и уехала в поля на целый день. Там только поняла, насколько опостылело сидеть в избе. Всё из-за Соловья, будь он неладен. Была бы одна – каждый день уходила бы в лес за грибами, ягодами, травами, за свежим мхом. А то и на рыбалку!

Надо же было Ивану вернуться в тот единственный день, когда я отлучилась. Солнце уже катилось к закату, когда я повела лошадь в стойло и ахнула, услышав приветственное ржание Иванова жеребца.

– Где была, что видела? – раздался над ухом гулкий голос, и от неожиданности я чуть не выронила седло.

– Где была меня уже нет, – с достоинством ответила я Ивану. – Ты мне сапоги привёз?

– А как же! Идём, Яга, мы с Соловьем тебя полдня ждём. За стол не садились, брюхо уже к спине липнет.

– У тебя прилипнет, не дождешься! – буркнула я, но губы сами растягивались в улыбке.

Всё лето эти двое захаживали ко мне по поводу и без. То порознь, то вместе. По очереди двигали тавлеи, Соловей оказался мастак в этой игре. Иван появлялся реже и становился мрачнее день ото дня. На расспросы отвечал коротко, но с его слов я поняла, что на заставе слишком мало людей, да и те обучены плохо.

За десять лет житья здесь я не слышала ни про какие войны, но много ли новостей доходило до деревни. Только сейчас мне открылся подлинный смысл безобидной фразы «Степняки озоруют». Так говорили о сожженных посевах, о людях, убитых или угнанных в плен. Такая же неизбежная часть жизни, как моровое поветрие или засушливое лето. Бывает время от времени, и ничего ты с этим не сделаешь. От таких мыслей по спине пробегал неуютный холодок, и я старалась выкинуть их из головы. Что мне за дело, в конце концов!

– Где твой брехун? Чёрный глупый пёс, которого ты звала Угольком? – спросил как-то Иван. – Лучше такая собака, чем совсем ни одной.

– Ну ты вспомнил! – ответила я. – Расколдовала его, наконец, он и ушёл.

Иван досадливо цокнул языком:

– Давно ведь собирался тебе щенка притащить, да всё не с руки было.

– Привези в следующий раз, коли так, – внутри зацарапалась тревога, когда Иван отрицательно покачал головой:

– Не знаю, когда теперь вернусь.

Я проводила его через два дня. Внутри снова разливалась пустота, а, может, это приближение осени так влияло на меня. Повседневные хлопоты были моим единственным способом справиться с дурным настроением, и я пошла к печи – поставить суп томиться.

На пороге появился Соловей. Он, видно, тоже переживал из-за отъезда Ивана – ходил мрачный и скучный. В дружину к царевичу, однако, наниматься не стал.

– Раз Ваньку приголубила, может и со мной поваляешься? – усмехнулся татарин. Сложно было понять – шутит он или говорит всерьёз.

– Нет, – коротко ответила я, но разбойнику этого было мало.

– Не люб? Что так?

Я посмотрела на него внимательно, словно видела в первый раз. Шрамы от оспы не слишком обезобразили его лицо, но взгляд тёмных глаз был хищным и беспокойным. Тощая фигура была, тем не менее, жилистой и гибкой, как у скоморохов-акробатов. Нормальный мужик, только совести у него не было и не будет.

– Не в том дело. Просто ты пока помирать не собираешься, а мне на кой, чтоб ты потом за мной волочился?

Соловей весь подобрался, и лукавство исчезло из его взгляда.

– А Иван что? Прикуси язык, ведьма! Или сама его отравила?

– Его братья убьют, – со всем возможным равнодушием объяснила я.

– Так скажи ему! Если что-то знаешь, не молчи!

– Ты засиделся, – я указала ножом, которым резала зелень, на дверь и снова принялась за дело. Сталь часто стучала о дерево, а за спиной я всей кожей чувствовала напряженную фигуру Соловья. Разбойника, что бы там Иван ни говорил.

Он выскочил из избы, а я бросила ножик и с облегчением перевела дух. В глазах плескались слёзы, но ведьме негоже плакать, пусть и по добру молодцу. Я поняла, что случится, когда Иван рассказал, что поедет вместе с братьями к царю Афрону. Это внутреннее знание было странным, но я словно собственными глазами видела его изрубленное тело, гниющее на траве в чистом поле.

– Димитрий и Василий – твои братья? – спросила я его тогда, сама не зная, зачем. Иван тут же нахмурился:

– Откуда выведала?

– Отговорись! Беги, если надо, но не езди.

Мужикам только дай волю – посмеяться над чужими страхами. Он что-то пошутил по-доброму, но я прикрикнула:

– Довольно зубоскалить! Хоть в баньке на дорожку попарься! Сама тебя вымою.

Даже ответа дожидаться не стала, пошла топить печку. Иван натаскал воды, а потом сидел на крыльце, пока я не позвала его в баню. Белая кожа царевича, казалось, светилась в темноте. Мы оба молчали, словно совершалось какое-то таинство, но я видела, что мои прикосновения не оставили его равнодушным. Я скользнула мочалкой дальше, чем следовало, и он не выдержал, скрипнул зубами:

– Не покойника обмываешь!

– Вижу, – хмыкнула я. – Ложись, Иван-царевич. И не думай ни о чём.

Я решила полюбиться с ним в отчаянной попытке удержать, отговорить от поездки. И в ту же секунду поняла, что не в моих это силах. Тогда осталось только удовольствие – его в первую очередь, но и моё, потому что царевич был красив и сложен на славу, как полагается воину. Бабское сердце сладко екало, когда сильные руки приподнимали меня, как пушинку или прижимали к себе.

– Вернусь – в жены возьму, слышишь? – бормотал он, пока я ласкала его языком. Я только посмеивалась про себя. Чего не наговоришь в любовном угаре. Иван оказался трогательно нежным и будто неопытным, хотя точно уже задирал девкам подолы – в этом я не сомневалась. Упоительное, давно забытое чувство власти над мужчиной. А потом наваждение прошло.

– Ты глупостей-то не говори больше про женитьбу, – сказала я позже, лежа у него на груди. Правым ухом я слушала частое бухание сердца, не успевшего замедлить свой бег. Иван слегка отдышался и провел пальцами по моей спине:

– Мне царством не править, если согласишься – отчего нет?

– Найди царевну-красавицу и не возвращайся сюда больше. Нарожаете детей и будете жить долго и счастливо. Вот тебе моё последнее напутствие.

Иван тогда замолчал и отстранился. А на следующее утро уехал, попрощавшись тепло и шутливо, будто и не было ничего. Я долго шла рядом, держась рукой за путлище, а потом смотрела ему вслед и уверенность в том, что я вижу царевича в последний раз только крепла в душе.

Стоило Ивану уехать, мы поцапались с Соловьем – и в этом как раз не было ничего удивительного. С ним было не скучно, но другом я его никогда не считала. Думала, этот уйдёт молча, ан нет, зашёл всё-таки. Я как раз доставала горшок из печи.