Ольга Серебренникова – Маленькие истории большого мира (страница 6)
Что со мной? Это так стресс от случившегося на меня повлиял? Может это маразм? Деменция? Ковидный туман? Просто тупость? Или всё сразу в праздничной упаковке?
– Ладно, – говорю. – Телефон здесь для дальнейших действий мне не нужен. Пишите письма, если что. В духе эпохи.
Выхожу с почты грустная. Но не бегу. Я взрослая. Бегать, чтобы обнаружить, что потерянное было дома, это уже люкс-комбо для сердечно-сосудистой системы.
Да и что изменит моя скорость? Если суждено это пережить, переживу. А если нет, ну… зато умру драматично.
Купила мороженку по дороге. Подсластила своё предварительное горе. Хотя, оно ещё даже не оформлено официально. Но настроение уже в минусе.
Захожу домой… Телефон лежит на столе. Заряжается. Такой довольный. Как кот, который сожрал рыбу с плиты и делает вид, что ничего не знает.
Смотрю на него и думаю: «А ты вообще кто без меня?»
Но тут вспоминаю, что, походу, это я никто без него…
Гастроль на табурете
Выходные маленькой Леночки начинались по графику, составленному кем-то из Министерства Торжественных Смыслов: вода, пища, музыка и легкий приступ паники.
Пластинка с надписью «Оркестр Поля Мореа», с легкой претензией на аристократию и консерваторию, хранилась в серванте. Рядом с рюмками и неприкасаемой вазой в виде лебедя.
Леночка знала, если случайно поцарапать пластинку, произойдёт что-то ужасное. Например, вымрут слоны. Или мама окончательно превратится в предупреждение.
Мама, впрочем, уже начинала преображаться. Глаза её расширились до уровня прожекторов, голос напоминал совещание в Мосгордуме: «НЕ ПОЦАРАПАЙ! СЛЫШИШЬ! НЕ ПОЦАПАПАЙ!»
Сама пластинка казалась живым существом. Её трясло от страха, как и Леночку. Установка диска напоминала запуск космического корабля. Всё шло медленно, страшно и в гробовой тишине.
Но стоило игле коснуться винила, как всё преображалось. Музыка лилась густая, драматическая, с оттенком французской грусти и советского ковра.
Первая композиция: «Любовь ушла».
Леночка начала «петь» срывающимся голосом, подобно сирене гражданской обороны, и через секунду она уже стояла на табурете в маминой длинной юбке. Табурет служил сценой, космодромом, пьедесталом и местом начала галлюцинации.
Любовь действительно уходила из всех живых существ в пределах слышимости. Птицы уносились в Крым без билетов, несмотря на то, что был июнь.
Соседи падали на пол, затаив дыхание и приборы.
А Леночка пела.
Она не попадала в ноты, она на них нападала. Артистично. Со звериной тоской.
Из кухни выглядывала мама. В её глазах была смесь нежности, тревоги и лёгкой надежды.
«Пусть поёт, – думала она, – может, зачтётся где-то. Ну, в дипломе, например. Или в передаче «Удивительное рядом». Вдруг кто-то ищет ребёнка, способного заглушить турбину самолёта без микрофона».
В этот момент кафе на берегу Сены медленно материализовалось в кухне, а Леночка уже собиралась давать автограф гусенице на подоконнике.
К третьей композиции девочка вошла в раж. Теперь она была не просто певицей, она была Мирей Матьё, Эдит Пиаф и частично мухой, попавшей в банку с эхо, одновременно.
Музыка звучала из «Юности-301», как будто сам проигрыватель тоже хотел петь, но был подавлен бытовым советским стоицизмом.
Пластинка вращалась, скрипела, стонала, но не сдавалась. Как все вокруг.
Двор под окном вымер. Кошки растянулись на спинах и притворились, что они каменные изваяния, застигнутые врасплох музыкальной пыткой.
Папа ушёл за хлебом три часа назад и не вернулся. Возможно, он решил начать новую жизнь в другом городе.
Леночка между тем достигла кульминации. Она стояла на табурете с таким выражением лица, словно исполняла гимн планете, которой пока нет.
Наступила долгожданная тишина.
Минутная.
Девочка снова включила «Любовь ушла», ведь по её расчётам, первая попытка вызвала лишь слабую сейсмическую активность скорби. А ей нужна была катастрофа.
Микрофон у Леночки был один – мамина расчёска. Она пела, а расчёска, превратившаяся в маленький музыкальный усилитель, заряжалась. Да так, что после каждого выступления мама просыпалась с причёской, напоминая человека, которого только что выгуляли по зоопарку.
Из ванной вышел дед. Он был в халате, с мокрой головой и лёгким недоумением на лице. Он пережил войну, два развала страны и один ремонт в хрущёвке, но никогда не слышал, чтобы «Любовь уходила» настолько тяжело…
Он шепнул бабушке:
– Это уже не любовь ушла. Это мы, походу, собираемся.
Тем временем мама всё ещё сидела на кухне. Она уже не просто воображала успех Леночки, она принимала поздравления от мэра Парижа, вручала автографы послу Гватемалы и сдержанно отказывалась от предложения стать героиней телешоу «Мать года» на ОРТ.
И только сосед снизу бил шваброй в потолок в такт музыке. Возможно, даже аккомпанировал. Или звал на дуэт.
Когда всё закончилось, мама сказала:
– А теперь, борщ.
Леночка сняла воображаемые каблуки, корону и побежала мыть руки.
А бабушка с дедушкой, которые всё это время молча сидели в креслах, переглянулись и задумчиво протянули:
– Может, лучше запишем внучку в кружок кройки и шитья? Для безопасности окружающих…
Пальцы Людмилы Аркадьевны (почти документальная история).
У Людмилы Аркадьевны ноги были… ну, такие… жизненные.
Они повидали многое. Девяностые, сандалии с переливом «перламутр бежевый», дачу в Сызрани и свадьбу племянницы. На которой Людмила Аркадьевна танцевала «ламбаду» босиком и без всякой подготовки.
С тех пор каждый мастер педикюра, увидев её ногти, сначала тихо охал, потом гуглил «отпевание без умершего», и только потом доставал инструменты.
И вот однажды Людмила Аркадьевна сидела на табуретке, намазывая пятки кремом «Для лошадей», когда по телевизору показали рекламу:
«Накладные пальцы! Силиконовые, гламурные, не отличишь от настоящих!»
Людмила Аркадьевна вдохновилась. Потому что её родные пальцы уже давно были не «нежные», а с характером. Они могли сами идти, куда хотели, особенно в узкой обуви.
– Куплю, – сказала она вслух. – Только сначала сниму мерки.
И отрезала бумажку, обвела каждый палец карандашом, подписала: «Левый большой, осторожно, с норовом».
Через неделю курьер привёз пакет. В нём лежали десять чудесных, силиконовых пальчиков, цвета «восторженный песок».
Людмила Аркадьевна их надела. И в этот момент к ней зашла соседка Валька.
– Господи, Людка, это что у тебя? – ахнула Валька.
– Новая я. Это не просто пальцы, это мой новый путь. Я теперь жрица эстетической трансформации стоп, – сказала Людмила Аркадьевна и гордо выставив ноги на табурет.
В тот же день она пошла в магазин. На каблуках. В открытых босоножках. С ногтями цвета «маракуйя в гневе».
Пока она выбирала лук, один палец отвалился. Возможно, он не одобрял овощи с акцией и поэтому дезертировал.
Охранник поднял палец и вежливо сказал:
– У вас тут упал… как бы это… фрагмент.
Людмила Аркадьевна не растерялась:
– Это не мой. У меня сегодня понедельник, а этот явно из пятницы.