Ольга Рубан – Творец (страница 17)
Он подвел её к столу, и у Сони захолонуло сердце. Ее скульптура выглядела как-то по-другому, и дело было не только в том, что она приняла горизонтальное положение. Там, в мастерской, она выглядела, как живой, здоровый человек, теперь же имела все признаки трупа. Остекленевшие глаза глядели в потолок, уголки посиневших губ скорбно опустились, нос заострился и выглядел крючковатым…
Она словно пришла в морг. На опознание Жени.
— Что… я должна делать? — прошептала она и, не дождавшись ответа, обернулась. Парвиза рядом уже не было.
— Что мне делать?! — крикнула она фигурам в амфитеатре. Свет внезапно померк до густых зимних сумерек. Только она и стол оставались ярко освещены. Она с тревогой наблюдала, как тёмные фигуры поднялись, сложили руки и принялись хором читать какую-то молитву. То ли на греческом, то ли на арамейском, а когда закончили, одна из них глухо произнесла:
— Теперь он готов принять Дыхание Жизни.
— Мне что? Просто на него подышать? — Соня изо всех сил всматривалась в сумеречную фигуру, и ей показалось, что та утвердительно кивнула.
Тогда она, полная дурных предчувствий и не известно к чему относящимся стыдом, склонилась над своим творением и, сложив губы трубочкой, легко подула ему на лицо.
Пару секунд ничего не происходило, а потом Соня почувствовала, что дыхание её закончилось, но она не может остановиться и сделать вдох. Казалось, выдох длится и длится, высасываемый из лёгких мощным промышленным пылесосом. Пылесосом, в которое превратилось лицо скульптуры. Она попыталась отшатнуться, отойти, но и этого не смогла. Её словно парализовало, и всё, что ей было доступно — это выдыхать, и выдыхать, и… выдыхать.
Она понятия не имела, откуда в ней столько воздуха, но вскоре вместе с выдохом из неё начал рваться визжащий, захлебывающийся крик. Наверное, именно такой слышат порой суеверные ирландцы в лесной чаще. Крик Банши!
А потом разом всё закончилось, и она тяжело осела на пол, снова и снова, но совершенно безрезультатно, пытаясь сделать вдох. Лёгкие словно слиплись, как пустые полиэтиленовые пакеты. Перед глазами заплясали серебристые мушки. Но, даже теряя сознание, она умудрилась осознать
Кто-то продолжал кричать и после того, как она сама умолкла!
Смутно улавливая, как вокруг затрепетали белые халаты, а на лице появилась кислородная маска, она подняла глаза и увидела, как над головой с края каталки, отчаянно дергаясь в конвульсиях, вдруг свесилась мужская рука.
Соня всхлипнула, протянула к ней свою руку, но когда до соприкосновения оставались какие-то миллиметры, её подняли и потащили прочь.
А потом… только росписи на бесконечном потолке…
К концу третьего дня её дыхание, наконец, выровнялось, но она по-прежнему чувствовала себя плохо. У неё не было зеркала, но исследуя онемевшими, словно чужими руками свои лицо и тело, она понимала, что разом похудела килограмм на десять. Каждая косточка на лице отчётливо прощупывалась, рёбра торчали, как у постояльца Дахау, а ногти на руках и ногах приобрели синюшный оттенок. Что они с ней сделали?.. И что теперь с
С медперсоналом говорить было абсолютно невозможно. Они приходили, давали ей какие-то таблетки, ставили капельницы, измеряли давление, но все молча. И это пугало её до чертиков.
Когда утром четвёртого дня появился Парвиз, Соня чуть не расплакалась от облегчения, завозилась на кровати, пытаясь приподняться. И когда он взял её за руку, не почувствовала обычного отвращения, а крепко её сжала в ответ.
— Слава Богу, вы пришли, — голос у неё был слабый, сиплый.
Парвиз с теплотой вгляделся в её глаза с лопнувшими капиллярами, поправил полиэтиленовую шапочку, удерживающую спутанные, чёрные кудряшки. Улыбнулся.
— Всё хорошо, — промолвил он, — Всё будет хорошо и с вами, и с вашим мужчиной. На самом деле, вы нас всех страшно удивили. При вашем весе и общем физическом состоянии мы были уверены, что…
Соня несколько секунд непонимающе хлопала глазами, потом выдернула из его руки свою. Ей вспомнились его слова о том, что
— Почему вы сразу не предупредили, что я могу умереть?! И в этом вашем договоре тоже нет ни слова о том, что моя жизнь под угрозой!
— Это правда. Лишь около десяти процентов творцов выживают.
— И как это согласуется с вашей политикой — использовать глину только во благо?!
— Вы бы отказались, если бы узнали об этом?
— Конечно! — возмущенно выпалила Соня, но тут же потупилась. Она ведь до последнего думала, что оживление — это бредни малахольных фанатиков. Скорее всего, даже, если бы ей поведали, что она может погибнуть, она бы ещё больше вознамерилась пойти до конца, чтобы развеять их мифы.
— У нас просто нет выбора. Я уже говорил, что крайне сложно найти творца с чистым сердцем и руками. А в последние годы это вообще — исключительная редкость, словно человечество начало вырождаться, удаляться от Блага и Благодетели всё дальше… А найти талантливого, чистого сердцем и при этом ещё
Он с виноватой беспомощностью пожал плечами.
— Вы понимаете, что обесцениваете собственные
Она умолкла, удивленная собственным морализаторством. Она жива, и «Женя» жив. Какая разница, что с остальными? Чем меньше на Земле талантливых художников, тем лучше для нее.
— Мы оплакиваем каждую ушедшую жизнь… Но не забывайте: порой нам удается
Соня пренебрежительно отмахнулась, взяла с тумбочки стакан и втянула через соломинку глоток воды.
— Как он? — спросила она, отдышавшись, — Прошел эту вашу… проверку?
— Почти. Осталось несколько процедур. Я пока не могу сказать ничего определённого, но…, - Парвиз улыбнулся, — Он во многом похож на вас… И уже начал рисовать.
На следующий день Соню перевели обратно в «апартаменты», и началась невероятно трудная неделя ожидания. Она по-прежнему чувствовала себя, как после тяжелой болезни, но уже могла понемногу ходить. И, конечно, первым делом поползла в мастерскую, но обнаружила, что лифт на нижний ярус заблокирован. Больше заняться было нечем. По-прежнему, ни книг, ни газет, ни телевизора-интернета. Разве что рацион стал гораздо насыщенней. Соня сказала бы даже, что её закармливают. Видимо, старались питанием восполнить затраченные ресурсы.
Проведя несколько дней в томительной скуке, она вдруг вообразила, что «Женя» не прошел проверку, его грохнули, и теперь решают, как ей об этом сказать. Но, ещё толком не утвердившись, эта мысль сменилась другой — ещё более страшной: скорее всего, кто-то (скорее всего добряк Парвиз) здорово поплатился за то, что Соня
И сейчас, в этот самый момент, решается её судьба — замуровать ли её в стену в одном из бесчисленных бункерных коридоров или покрошить на кусочки и сбросить в тот самый мусоросжигатель. Никто не знает, где она! Да никто и не хватится!
Разве что Ида…
Воспоминание об Иде немного её успокоило. И не потому, что Соня рассчитывала, что та поднимет на уши весь город. Ида уже старуха с квашеной капустой в голове, и ждать от неё помощи — утопия. Но успокаивала мысль, что Ида тоже в своё время прошла через
Прошло ещё несколько мучительных, наполненных тревогой и ожиданием дней. А потом настал час Икс. Пришёл Парвиз и, сияя, заявил, что Соне, наконец, согласовано свидание. Они воспользовались служебным лифтом и спустились ещё глубже в недра бункера. Сердце заколотилось, а когда створки лифта разошлись, остановилось на несколько мгновений совсем.
Её встретил коротенький, серый коридор, больше всего напоминающий тюремный. Две двери с одной стороны, три — с другой, и одна — прямо по курсу. Двери тяжёлые, из толстого железа, с задвигающимися окошками сверху. Пахло хлоркой и озоном.
Все подозрения и сомнения разом вернулись. Нет! Уж лучше в мусоросжигатель, чем провести остаток своих дней в одиночной камере! Видать, их понятия о Добродетели, которой они так кичатся, не позволяют сразу разделаться с ней!..
Она отшатнулась к задней стенке лифта, лихорадочно шаря вокруг себя глазами в поисках какого-нибудь оружия.
Парвиз с удивлением посмотрел на неё и мягко произнес:
— Не бойтесь. Это совершенно безопасно. Вы сначала посмотрите на него со стороны, потому что Творцу, как правило, сложно сразу идти на прямой контакт со своим Творением. А потом войдете, — он выдержал паузу, — Конечно, если возникнет такое желание.