Ольга Рубан – Аника (страница 24)

Она снарядила меня в поход по деревням, где я собирал ей информацию о жителях. А она потом… не знаю, как. Ни разу я не видел ее среди людей, но она как-то входила в контакт со страждущими и делала свое дело. Первая партия тех, кому она «немного» помогла, успешно разродилась. Думаю, они и разнесли по своим женским каналам информацию о прекрасной, юной знахарке, живущей в лесу. А вторая и последующие партии рожениц пошли на кормление ее «храма». Конечно, далеко не все, иначе графство встало бы на дыбы намного раньше. Но самые неблагополучные и проблемные – пошли в расход. Именно поэтому ее байшин, бывший жалкой гнилой лачугой в течение длительного времени, вдруг стал стремительно цвести и разрастаться! Понимаете, Отче? Она решила, что красть по деревням крупных стельных животных гораздо хлопотнее и опаснее, чем заманивать в свое логово… несчастных женщин. Женщин с пьющими мужьями, женщин с порочными связями на стороне, женщин, которых бьют и унижают. Тех женщин, исчезновению которых со стороны и мужей, и населения будет найдено логичное и естественное объяснение. Я обошел вдоль и поперек все местные деревушки. Поверьте, Отец, таких женщин очень много… Было…

Те, кто носил обычное дитя, должны были являться к ней на регулярный осмотр. Одних на ранних сроках, других перед самыми родами она и скармливала байшину.

- Но… зачем ей был нужен этот байшин? – озадаченно спросил Коллум.

- Здесь все сложнее, - узник поскреб кудлатую бороду и скривился, словно признавая, что еще не до конца разобрался, - Вместе с байшином вырастала и дверь в ее мир, откуда она посредством земных женщин приводила своих сестер. Байшин также служил и выживальней. Вспомните забитый едой погреб и полную поленницу дров. Но, думаю, основная причина – книги. Они формировались последними… И только из этих книг она могла разобраться, кто она, откуда и зачем…

- Не пойму…, - Коллум нахмурился, - Разве не проще было найти старших «сестер» и спросить у них? Ведь ты утверждаешь, что их несметное множество со времен этих… как их… хуситов.

- А вот здесь…, - узник назидательно поднял указательный палец и улыбнулся, - и кроется ключ к нашему спасению! Продолжительность их жизни! Они не могут спросить своих сестер, потому что к тому времени, когда они начинают сознавать себя, их старшие сестры уже мертвы! Я подсчитал и пришел к выводу, что эти «девочки» живут и развиваются до первых кровей, как обычные, а потом начинают стремительно стареть. И средняя продолжительность их жизни не более 14 лет. Кто-то из них успевает найти «плодородное место», чтобы запустить следующий цикл, а кто-то просто не доживает до этого…

- Я потерял нить…

- Посчитайте сами! Дитя… рождается и первые лет пять живет на попечении у «приемной» матери, как обычный ребенок. К тому времени, когда сознает, что она иная, и у нее есть миссия, она проживает уже больше половины положенного ей срока. Возня с поисками «плодородной почвы» и выращиванием собственного байшина тоже занимает массу времени. К тому времени, когда поток запущен, девочка достигает критического возраста. У нее остается пару лет на то, чтобы выращивать мелких сестричек, а этого никак не хватает, ведь они должны, чтобы жить, ежегодно до первых кровей приходить к материнской груди… Без этого они быстро умирают. Ведь и байшин сохраняет свои особые свойства, лишь пока жива его основательница. После ее смерти он остается на месте, но становится просто домом. Еда постепенно заканчивается, дрова прогорают, а тело «сестры» гниет и разлагается. Если ее вынести из дома, байшин уходит вниз, если оставить в покое, он будет стоять столько, сколько будет избывать тело, а потом разрушится, как все рушится со временем.

- Но ведь… Аника выжила… и не только без материнской груди, но и, если верить твоему рассказу, без воды и пищи!… И прожила гораздо больше, чем 14 лет.

- Да… но бывают исключения, Отче… Девочки, оказываются, бывают двух видов. Амагой и Аника – это не имена, как я сначала думал, а… что-то вроде статуса. Амагои – рядовые, а вот аники – генералы. Последний автор в дневнике называет их «матками». Они гораздо сильнее, выносливее и живут намного дольше, чем остальные. Но, как и генералы, крайне немногочисленны. У этих цель другая – вернуться «домой», в эти колодцы и… метать икру.

- Так почему же… она не сделала этого?

- Есть у меня одна догадка, - из груди узника донеслось не то рыдание, не то всхрап, - Но ее вы поймете, когда я закончу рассказ. Осталось совсем немного.

…

- Обратный пусть у меня занял гораздо больше времени, хотя на выданные мне Аникой деньги я купил хорошего, молодого коня и крытую повозку. Но я решил сделать напоследок круг вдоль проклятого болота и объехать снова все городки и деревни. Аура тревоги и страха, которая только начала накаляться в день моего трусливого бегства из Керси, охватила все графство. Тут и там по окрестным лесам ходили вооруженные мужчины, но слава богу, на меня они не обращали внимания. Уж очень я отличался от того коряво нарисованного и размноженного портрета, который то и дело глядел на меня с древесных стволов.

Увидев его впервые, я остановился и сорвал листовку. Кто бы ни был автором этого художества, он явно не видел меня вживую и рисовал со слов других, но постарался придать моему лицу выражение хитрости и злобы, которыми я даже в мечтах никогда не обладал. Кудлатая борода, низкие брови, хищный нос, крошечные, глубоко посаженные глаза. Все черты убийцы и маньяка.

Текст листовки гласил: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ за множественные убийства! Бенджамин Лоусон, приблизительно 25 лет отроду. Имя вероятно вымышлено. Рост – 6 футов 9 дюймов, волос – светлый, густой, нос – прямой, крупный, губы тонкие, глаза – маленькие, серые. Носит густые усы и бороду. Крепко сложен и физически очень силен. За поимку преступника – вознаграждение 300 гиней».

300 гиней, Отче!!! Это не просто вознаграждение! Целое состояние! Вероятно, каждая семья в графстве внесла свою лепту, чтобы собрать такую сумму!

Увидев этот опус в первый раз, я страшно разозлился и испугался. Вот оно! Круг замкнулся. Ведь когда-то я, спустившись с холмов Шотландии, опасался именно этого – увидеть свою криво намалеванную физиономию, прибитой к столбу. Но после второго и третьего объявления я только ухмылялся и поглаживал затянутой в отличную кожаную перчатку рукой свой гладко выбритый подбородок и аккуратные усы щеточкой. Да, я совершенно не походил на данного индивида, но и соваться в деревни не решался, не желая еще больше будоражить селян.

Только в Рэйвенвуде – небольшом поселке на западной кромке воображаемого кольца - я позволил себе ненадолго остановиться, поесть горячей еды и переночевать под крышей. Выбрал я эту деревню, потому что она была наиболее убогая, и, как мне показалось, единственная, где больше интересовались выживанием, чем каким-то маньяком, похищающим беременных женщин.

Постоялого двора в той деревне не было, но я нашел ночлег в продуваемой всеми ветрами лачуге на окраине, щедро заплатив хозяину – одноглазому старику – деньгами и лошадью с повозкой. Ошарашенный дед собрал поистине королевский стол и выделил мне собственную кровать, до которой не доставали гнилые сквозняки.

За ужином я аккуратно расспросил деда, как обстоят дела в графстве. Поймали ли преступника. Но тот отмахнулся, уверенно заявив, что это бабы-дуры придумали душегуба, чтобы прикрыть им собственные срам и блуд. Де, порядочные леди все живы-здоровы, ждут пополнения семейства, и только блудящие пропадают.

Наутро, неся в сердце убийство, я отправился к Анике. До усадьбы я дошел уже в ранних сумерках и… ничего не увидел. Никакой усадьбы. Только набрякший весенней влагой лес. Конечно, девочка не ждала меня. Найдя взглядом усыпанную щебнем тропинку, ведущую вникуда, я встал у ее основания, развернулся и, закрыв глаза руками, двинулся по ней спиной вперед, а через несколько секунд запнулся о порог и упал, распахнув спиной такую знакомую дверь…

На меня дыхнуло сухим теплом камина, запахом тимьяна, жареного мяса и свежезаваренного крепкого чая.

Аника изумленно глядела на меня поверх спинки любимого кресла у камина, которое заменило занозистую лавку, потом радушно улыбнулась.

- Бенни! – воскликнула она, - Ты сбрил бороду…

За эту теплую улыбку я был готов простить ей… все! Потирая затылок, я забормотал что-то смущенно, стал подниматься и застыл, увидев…

Стена пожирала женщину. Прямо под картинами, которые меня когда-то поразили своей меланхоличной, спокойной красотой. Из огромного влажно чавкающего пятна выступали голова, руки, живот и ноги несчастной. Она не кричала. Надеюсь, ей не было больно, но выражение ее глаз я не забуду никогда. Глаза моей Лу, когда она тонула в чертовом болоте!

Я подскочил и бросился на помощь, стал тянуть ее за руки, но в этот момент стена стиснула ее живот, и он лопнул, окатив меня фонтаном крови. На пол у моих ног что-то влажно шмякнулось. Младенец. Он вяло сучил ножками и пускал розовые пузыри. Но не долго. Стена подтянула его вверх за синюшную пуповину и засосала внутрь вслед за матерью.

Некоторое время из нее еще выступали пальцы его ног, рук его матери, какие-то лохмотья и куски кровавой плоти