Ольга Рожнёва – Как открывали мощи святителя Иоанна Шанхайского, или Жизнь одной семьи в эпоху перемен (страница 7)
Но пока идет всего лишь 1882 год, и юный Дмитрий Мартьянов поступил в Павловское училище, приехав из Пскова в столичный Петербург.
Учиться ему предстоит два года, и в программе обучения множество предметов: военная история, артиллерия, фортификация, военная топография, законоведение, военная администрация, Закон Божий, русский, французский и немецкий языки, механика и химия. В неделю – двадцать семь уроков, каждый из которых длится 50 минут. На лето все «павлоны» выходят на учения в лагеря в Красное Село.
Каждый юнкер должен владеть как минимум двумя иностранными языками: хотя бы на одном изъясняться свободно, на другом читать и переводить. Оценки ставятся по 12-балльной системе от «весьма дурно» до «отлично». Эта система позволяет оценивать множество «оттенков» и глубину знаний. У «павлонов» получать плохие оценки считалось неприличным.
Преподаватели в Павловском – вольнонаемные, и училище щедро платит за их лекции. Это позволяет приглашать первоклассных специалистов: офицеров Генштаба, артиллеристов, окончивших Академию, высококвалифицированных инженеров и профессоров университета.
О забавном случае на уроке, когда к доске был вызван самый слабый по успеваемости, рассказывал писатель и мемуарист, бывший юнкер Николаевского кавалерийского училища, ротмистр Владимир Литтауэр:
«Как-то на уроке по артиллерии произошел такой случай. Во время урока в класс вошел начальник школы, генерал Миллер. В это время у доски стоял юнкер, который не мог ответить на простой вопрос. Преподаватель, полковник артиллерии, увидев генерала, пришел в сильное волнение. Если бы он тут же отправил юнкера на место, это было бы подозрительно; что ему оставалось делать? Преподаватель мгновенно сориентировался и объяснил генералу:
– Я уже выслушал ответ юнкера, но, перед тем как отпустить его, хочу задать ему главный вопрос.
Генерал Миллер одобрительно кивнул, а преподаватель мучительно пытался придумать вопрос, на который юнкер смог бы ответить. Наконец он спросил:
– Можно ли из орудия поразить цель, если она не видна?
Вопрос заставил юнкера задуматься, хотя любому известно, как происходит стрельба из артиллерийских орудий.
Итак, после нескольких минут мучительных раздумий юнкер вытянулся и бодро ответил:
– Если отдан приказ, то можно.
Генерал Миллер, сам выпускник Николаевского кавалерийского училища, очень довольный ответом курсанта, громко прошептал побледневшему от гнева полковнику: “Отлично вымуштрованный юнкер”».
В 1882 году здание Павловского училища располагалось на Васильевском острове. Электричества еще не было, и каждый вечер старый ламповщик со своей лесенкой бегал по ротам и зажигал большие медные керосиновые лампы. В холодное время топили большие печи.
Жизнь в корпусе 17-летних юношей ожидала довольно суровая: юнкера вставали в шесть утра по сигналу дежурного. В спальнях температура была градусов десять: считалось, что спать нужно в прохладе. После побудки бежали в умывальник, где должны были мыться до пояса холодной водой.
Владимир Литтауэр описывал типичный юнкерский быт так: «В спальне с высокими потолками в два ряда стояли койки. Высокий металлический штырь, вделанный в изголовье каждой койки, предназначался для сабли и фуражки; на стоявший в ногах койки табурет ежевечерне аккуратно складывалась одежда. У стены под углом в сорок пять градусов поднималась до потолка лестница, на которой мы по утрам перед завтраком должны были выполнять обязательное упражнение: подниматься до потолка и спускаться с помощью рук.
Вдоль другой стены тянулся длинный ряд составленных в козлы винтовок. В туалетных комнатах не было ванн или душа, только тазы. Раз в неделю нас водили в русскую баню, которая располагалась в отдельно стоящем здании на заднем дворе».
Прадедушка, тогда юный Дмитрий Мартьянов, навыкший к строгим порядкам псковского кадетского корпуса, быстро привык и к новой жизни. После утреннего туалета каждую роту юнкеров выстраивал фельдфебель, все пели короткую молитву и строем шли в столовую пить чай. Из столовой отправлялись в классы.
Лекции (с восьми утра до половины первого) казались прадедушке чрезвычайно интересными, а завтрак, на который также шли строем, необычно сытным и вкусным. К тому же он был гораздо разнообразнее псковского. Каждый день кто-то из старшего курса назначался дежурным по кухне и следил, чтобы правильно была использована вся положенная по раскладке провизия (этим предотвращалось и расхищение продуктов).
Нравилось Дмитрию и заниматься после завтрака гимнастикой, фехтованием, даже строевые занятия и устав не представляли для него особой трудности. Было приятно переодеться в мундир и высокие сапоги и, как взрослому, отправиться на большой училищный плац или в манеж.
Павловцы помнили заветы основателя училища – знатока плацпарадной науки императора Павла и с воодушевлением занимались строевым шагом, так, чтобы ступня ноги, двигаясь все время параллельно земле, выносилась на аршин вперед. Гордились павловцы и молодецкой стойкой, и лихими ружейными приемами.
Старшие курсы в этих приемах достигали предельной ловкости и чистоты, часто практикуясь в роте перед зеркалом в свободное время и не будучи никем к тому понуждаемы. Младшие же курсы, и Дмитрий в том числе, конечно, брали пример со старших.
Во время занятий на плацу и при увольнении при температуре выше плюс десяти юнкера должны были находиться без шинелей, от плюс пяти до плюс десяти шинели накидывались, ниже плюс пяти – надевались в рукава. Надеть теплую бекешу и шерстяные перчатки можно было, только если температура опускалась ниже минус десяти. Так юнкера закалялись и готовились к тяготам воинской службы.
В пять вечера возвращались в роту, переодевались и шли на обед. После шести полагалось свободное время, но нужно было еще подготовиться к занятиям на следующий день. Дмитрий очень любил ходить в библиотеку, сидеть в читальне, листая книги или просматривая свежие газеты и журналы. Молодой аппетит разыгрывался после строевых занятий на воздухе, и юнкера часто заглядывали в чайную, где совсем недорого покупали горячий чай и свежие булки, печенье и прочие сладости.
Владимир Литтауэр писал еще о быте военного училища:
«Для совершивших серьезный проступок существовала гауптвахта, которая состояла из нескольких маленьких клетушек, в каждой из которых стояла койка, стол и стул; под потолком лампочка без абажура. Койкой служила деревянная полка, прикрепленная к стене. На ней не было ни матраца, ни одеяла. В качестве подушки арестованный использовал мундир, а одеялом служила шинель. Стены камеры постепенно покрывались именами и высказываниями прежних обитателей. Одна из надписей гласила: “Здесь жил корнет Козлов”.
Обычно юнкера находились под арестом только день или два. Они посещали классные занятия, но ели, спали и выполняли домашние задания на гауптвахте. Дежурный юнкер выводил арестованного из камеры и после занятий возвращал его обратно».
В увольнение, или так называемый отпуск, ходили по воскресеньям и по праздникам. За провинности увольнений лишали.
Эраст Николаевич Гиацинтов, бывший юнкер Константиновского артиллерийского училища, вспоминал, что поступивший в училище, «не пользовался правом выходить на улицу до тех пор, пока не сдал экзамены – отдавать честь, становиться во фронт перед генералами и должен был знать наизусть всех родственников Царя, то есть, так сказать, весь императорский дом. И только сдав эти экзамены, можно было надеть форму и выходить на улицу».
Бывший юнкер-павловец Юрий Владимирович Макаров (он окончил Павловское училище на несколько лет позднее моего прадедушки) писал: «Дежурный по училищу офицер отпускал юнкеров в определенные часы: в два, в четыре и в шесть. К этому часу со всех четырех рот на площадку перед зеркалом собирались группы юнкеров, одетых, вымытых и вычищенных так, что лучше нельзя.
Все, что было на юнкере медного, – герб на шапке, бляха на поясе, вензеля на погонах, пуговицы – все было начищено толченым кирпичом и блестело ослепительно. На шинели – ни пушинки, и все складки расправлены и уложены. Перчатки белее снега. Сапоги сияли. Башлык, если дело было зимою, сзади не торчал колом, а плотно прилегал к спине, спереди же лежал крест-накрест, правая лопасть сверху, и обе вылезали из-под пояса ровнехонько на два пальца, не больше и не меньше. В таком великолепии собирались юнкера перед зеркалом, оглядывая себя и друг друга и всегда еще находя что-нибудь разгладить, подтянуть или выправить».
Юнкера считались нижними чинами и в увольнении не имели права посещать рестораны, в поезде не имели права ездить во втором и первом классе, а должны были ехать только в третьем.
Владимир Литтауэр с юмором вспоминал:
«Юнкерам запрещалось ходить на оперетты и комедии, в гостиницы и рестораны. Единственный раз перед окончанием школы я приехал из лагеря в город, чтобы вместе с матерью немного пройтись по магазинам.
– Я устала, – сказала мама, когда мы сделали покупки. – Давай сходим позавтракать в «Медведь».