Ольга Рожнёва – Как открывали мощи святителя Иоанна Шанхайского, или Жизнь одной семьи в эпоху перемен (страница 2)
Хоть я и родился в Канаде, но русский язык для меня родной. У меня нет акцента, и я говорю по-русски так же, как и вы, родившиеся в России. Мои дети и внуки тоже хранят русский язык и русскую культуру. В этом заслуга моих родителей.
Мой папа, Георгий Тимофеевич Куртов, ушел из жизни, когда мне было всего пятнадцать, и сейчас мне очень жаль, что я не успел его о многом расспросить. Когда ты юный, тебе кажется, что все успеешь сделать. Да и прошлое тебя мало волнует – ведь так много интересного случается в настоящем! Все мечты, все устремления направлены вперед… А сейчас, когда я уже сам старше моего отца, мне очень хочется узнать о нем и о его жизни больше, но спросить уже не у кого. Мама тоже ушла… Нет в живых и одной из моих старших сестер.
Но из того, что знаю, из того, что папа иногда вспоминал под настроение, я понимаю сейчас, каким удивительным человеком он был. Как много перенес. Сумел выстоять и не сломаться в самых невероятных обстоятельствах. Он вообще не должен был выжить. Не должен был родить с моей мамой нас – четверых детей. И тогда я бы не появился на белый свет.
Папа мог погибнуть неоднократно. Не знаю точно, в каком году, и спросить уже не у кого, но знаю, что папа был мальчишкой, когда его большую семью (в ней было 12 детей) раскулачили. Их отправили в теплушках в Сибирь, и когда они туда приехали, стояла зима.
Спецпереселенцев, как их тогда называли, высадили в глубокий снег, и мужчины принялись рыть не то землянки, не то берлоги. В них предстояло зимовать семьям, членами которых были и старики, и грудные младенцы. Первыми погибали самые слабые, и мой папа должен был умереть вслед за младенцами и малышами.
Но помирать папе не хотелось, и какое-то время спустя он придумал залезть под вагон проходящего поезда. Ему это удалось, и после нескольких перегонов он оказался вдали от гиблого места. Безбилетником проехал еще долго, пока наконец не оказался в европейской части России. Как беспризорник был пойман и отправлен в приют, а затем умудрился окончить техническое училище. Затем стал учиться дальше. Проявил блестящие способности к учебе и технике и в итоге стал летчиком и бортмехаником. Летал на маленьком самолетике-кукурузнике и перевозил почту.
Началась война, и папа защищал Родину. Он редко рассказывал о войне вообще, как и о своих странствиях в качестве беспризорника. Видимо, ему очень тяжело было это все ворошить. Только иногда вдруг вспоминал какие-то эпизоды. А я был мальчишкой и особенно его не расспрашивал.
Но сейчас вспоминаю: однажды он рассказал, как немцы бомбили аэродром, а он с каким-то стариком, может, сторожем, оказался в старом сарае и стрелял из винтовки в «штуку». Я не понимал тогда, что это за «штука», а сейчас знаю: это самый известный из немецких боевых самолетов люфтваффе, прозванный сокращенно «штука» – от «Штурцкампфлюгцойг», пикирующий бомбардировщик «Юнкерс Ю-87».
И вот немец бросает бомбу и папу от силы взрыва выбрасывает наружу, и он на лету, словно в замедленном кино, видит, как на щепки разлетается сарай, как погибает сторож – от него просто ничего не осталось. Папа приходит в себя в луже – весь в грязи, полон рот грязи.
Вспоминал еще, как на его глазах снесло полчерепа бегущему человеку, и тот бежал еще метров десять уже будучи убитым. Война – страшное дело.
Папа летал на самолете, и в сентябре 1944 года его подбили. Когда он спрыгнул с парашютом, немцы стреляли, и он был ранен. Помню: на плече у папы был огромный шрам. Он снова чудом остался жив и раненым попал в плен.
Папа провел девять месяцев в концлагере. Сначала военнопленных держали просто в поле, обнесенном колючей проволокой. Папа как-то вспоминал, что немцы ради развлечения кидали через проволоку замерзшую свеклу, чтобы посмотреть, как умирающие от голода люди будут драться из-за пищи.
Позже, когда смертность среди русских военнопленных стала просто чудовищной, их уже держали в бараках. Папа с двумя другими заключенными бежал, но их поймали. Он снова чудом остался жив: немцы выстроили всех из его барака и расстреляли каждого третьего. Среди расстрелянных был папин друг, а его самого смерть снова обошла стороной.
Лагерь освобождали американцы. Папа на момент освобождения весил 95 фунтов, это где-то 43 килограмма. Он вспоминал потом, как повар-афроамериканец смотрел на него с жалостью и спрашивал, чем его угостить, чего бы ему хотелось покушать. Папа готов был есть все что угодно, а повар как раз делал панкейки – американские блины, и папе очень захотелось этих блинчиков. Он понимал, что ему нельзя много есть, и старался вовремя остановиться, но даже то небольшое количество, что он съел, оказалось для него почти роковым. Папа едва не погиб: две недели ему было плохо, рвало, страшно болел живот.
В американскую зону приезжали из НКВД, чтобы забрать советских граждан. Однако все они помнили о словах Сталина: «Среди русских солдат нет военнопленных – есть лишь дезертиры и предатели». С декабря 1941 года для проверки «бывших военнослужащих Красной Армии, находившихся в плену и окружении противника» были созданы фильтрационные спецлагеря, напоминавшие тюрьмы строгого режима.
В феврале 1945 года на Ялтинской конференции, помимо прочих соглашений, Рузвельт и Черчилль согласились вернуть в СССР всех военнопленных и гражданских, которые были освобождены союзниками.
Американцы особенно не усердствовали. Некоторые американские офицеры сочувствовали русским военнопленным и, понимая, что их ждет, закрывали глаза на побеги из лагерей. Те, кто смог избежать выдачи НКВД, рассеивались по разным странам Европы и Америки.
Что касается англичан, то они даже переусердствовали и выдавали не только советских граждан, но и эмигрантов первой волны, которые покинули Россию во время революции и Гражданской войны и никогда не были гражданами Советского Союза. Где хитростью, где насилием, выдавали всех, кто говорил по-русски, причем даже тех, кто отказывался возвращаться. (Речь, разумеется, не о военных преступниках, которых, конечно, нужно было судить.)
Кто-то сам хотел вернуться и верил, что на родине разберутся и не накажут, у других там оставались родители, жены, дети, дома, квартиры… Папа же был гол как сокол и одинок. К тому же он хорошо помнил Сибирь и как его близких выгружали из теплушек в снег. Он решил, что нового лагеря не выдержит. Многие из тех, кто также не желал возвращения, пережили репрессии тридцатых годов, когда ночами люди не спали в ожидании черных «воронков» – символов арестов и искалеченных судеб.
У папы были золотые руки, и сразу после освобождения он стал помогать американцам: чинил автомобили, разную технику. Как-то он чинил джип и пронеслась весть, что едет НКВД. Папа сел в этот джип и уехал, избежав выдачи. Потом вернулся.
Нужно сказать и о моей маме. Ее девичья фамилия – Медведева. Антонина Ивановна Медведева. Юной девушкой она была принудительно угнана в Германию вместе с другими девушками как остербайтеры – восточные рабочие. Мама знала немецкий и оказалась на сахарном заводе недалеко от Дрездена. Три года провела в плену.
Дрезден в конце войны был переполнен беженцами: женщины и дети спасались от военных действий на Восточном фронте. В феврале 1945 года англичане так бомбили город, что образовался огненный смерч, в пламени которого погибли десятки тысяч человек, некоторые историки даже называют цифру в сто тысяч. Меморандум для английских летчиков сообщал, что одна из целей бомбежки – «показать русским, когда они прибудут в город, на что способны Королевские ВВС».
Мама вспоминала об этой бомбежке с ужасом. Говорила, что, хоть и находилась в нескольких километрах от Дрездена, земля буквально тряслась под ногами, словно это был конец света. Да, война – это страшное дело…
Нужно заметить, что советские репатриационные комиссии относились очень строго даже к остербайтерам, несмотря на то что многие из них ни в чем не были виноваты и были угнаны на работы в Германию в юном возрасте. В их биографии делалась отметка «был в плену». Это было как клеймо. Среди прочих строгостей фигурировал запрет на многие профессии, на проживание в крупных городах и прочее. Только потом, уже в годы «оттепели», на бывших остербайтеров и пленных стали смотреть иначе, а сразу после войны многим из них пришлось тяжело.
Три года папа скитался по послевоенной Европе, сколько-то времени помогал американцам, затем оказался в Италии, где-то подрабатывал, как-то выживал. У него были золотые руки.