Ольга Пустошинская – Кровники (страница 6)
– Заходите! Кто там?
Это была Полина. Но что за вид! В старом халате, глаза безумны, волосы всклокочены.
– Здравствуйте, тётя Маруся, – зачастила она, – соли одолжите?
Маруся насторожилась, вопросительно посмотрела на Прасковью, вязавшую носок у окна. Та чуть заметно кивнула: она! Пришла, как и говорила Александра. Значит, вот кто приворожил Николашу!
– Со-оли? – протянула Маруся и отложила тряпку. – Не могу дать, у самих мало. А у Дуси почему не попросила?
Ну в самом деле, странно идти за солью в соседний дом, легче взять у своих соседей или сходить в Файкин магазин – он под боком.
– Н-не знаю… кончилась соль у Дуси. Я к вам пришла.
– В гастроном сходи.
– А там перерыв на обед, – нашлась Полина.
– Нет, не дам, самим мало, – скрестила руки на груди Маруся.
Поля не поверила, растерянно заморгала:
– Как не дадите? Я много не прошу, чуть-чуть надо.
– Ни крупиночки не могу дать.
– Вам что, жалко? – побледнела Полина. – Я верну, потом куплю и верну.
Прасковья замерла с вязанием в руках. Спица выпала из петель, тихо звякнула о пол.
– Иди домой, Поля, – сказала Прасковья.
– Я не могу уйти… не могу! Мне надо соли, дайте, умоляю!
Полине становилось всё хуже, по лицу пробегали судороги. Она протягивала дрожащие руки и повторяла: «Дайте соли! Дайте соли!» Марусе показалось, что Поля сошла с ума.
– Уходи, кто-нибудь другой даст.
– Я никуда не уйду, – затрясла головой Полина, – мне очень плохо, вы что, не видите… Господи, да люди вы или нет?! Я умру, если не дадите соли!
Она рухнула на стул возле стены, согнулась пополам, прижав руки к животу. Перепуганные Маруся и её мать переглянулись. Прасковья подошла и стала поднимать Полину, уговаривая уйти домой.
– Не тр-рогайте меня! – вырвалась та. Тяжело задышала, посмотрела злым взглядом: – Где дядя Никита? Позовите его!
– Нет его, он на работе, – через силу ответила Маруся. – Уходи, добром прошу.
– А Коля? Где Коля?! Пусть он даст мне…
– Ох, господи, нету Николаши, работает, – прошептала Прасковья, радуясь про себя, что внуки разбежались по своим делам.
В маленькой комнате захныкала Наташка – её разбудили громкие голоса.
– Наташенька! Наташа! Подойди к тёте Поле, я тебе конфетку дам, сладкую! – закричала Полина.
– С ума-то не сходи! – сердито оборвала Маруся.
– На коленях прошу, дайте! – Полина упала на колени и поползла, схватила Марусю за юбку. – Ведь я умру… дайте соли… Баба Параня, дайте! Пожалейте меня!
Маруся вырвала подол, отошла к окну. Поля разрыдалась. Страшная, растерзанная, с безумным взглядом она ползала по полу, пыталась целовать ноги Прасковье и Марусе, мочила слюнями и слезами подолы их юбок.
– Умоляю, вы же не фашисты… пощадите!
«Ты моего Колю не пожалела! – ожесточилась Маруся. – Жаль, что нельзя высказать всё этой гадине!»
– Но почему… почему вы не хотите дать соли… – плакала Полина. – Я килограмм верну… Мешок! За щепотку мешок!
Она умоляла, унижалась и всё повторяла, что умрёт, если не получит соли. А потом поняла, что разжалобить хозяек невозможно, поднялась и шаткой походкой побрела к выходу.
Маруся бросилась к двери и накинула крючок:
– Страх-то какой!
Прасковья посмотрела на иконы под белым рушником с горящей лампадкой, перекрестилась и прошептала:
– Господи помилуй! Первый раз такое вижу. Теперь Николаше должно полегчать.
– А может, и отсрочка длинной будет, как думаешь? – спросила Маруся. – Вдруг Коля детей вырастит и внуков ещё понянчит, а, мам?
– Дай-то Бог! Я в церкву пойду, свечки поставлю.
Вечером вернулись домой Никита с Николаем. Коля повесил на крючок кепку и вошёл в комнату.
– Наташа! Угадай, что я принёс?
– Конфетки! – запищала Наташка, бросаясь к братику, вытащила из кармана кулёчек карамели.
Маруся засуетилась, начала накрывать стол. Присела рядом и украдкой следила, как ест сын.
«Кажется, отпустило его, – с облегчением сказала она себе, – не мечется больше».
Впервые за много дней Николай после ужина устроился на диване с гитарой, тихо перебирал струны.
Через год Трифоновы переехали в отстроенный дом по улице Киевской и потеряли Полю из виду. Ещё через несколько лет до них дошли слухи, что Полина умерла. Ни мать, ни бабушка не стали выпытывать, отчего скончалась их бывшая соседка. Умерла и умерла. Заслужила.
Татка и её проказы
Новый дом по сравнению с прежней квартирой был настоящим дворцом, просторным и светлым. В самую большую комнату переехал материн фикус, стол с венскими стульями и отцовский приёмник «Рекорд». Теперь у каждого была отдельная железная кровать с никелированными спинками, и мать строго следила, чтобы мальчишки не лентяйничали, аккуратно застилали постели покрывалами.
Николай остался жить в квартире на проспекте Сталина: оттуда до работы добираться было удобнее и быстрее. После смены он приезжал к родителям, ел мамкин борщ и отдыхал, а ночевать отправлялся к себе.
Кому было в доме особенно хорошо, так это Наташке. Для игр ей отдали чулан, где стояли стеллажи с банками варенья и кое-каким запасом круп, муки и сахара. В комнате имелось окно и чистые крашеные полы, чуланом её называли для простоты. Мать постелила на пол старое одеяло вместо ковра, Наташа красиво расставила пупсиков и резиновых собачек. Далеко не каждая девчонка могла похвалиться своей собственной игровой комнатой!
В первые же дни Наташка познакомилась с соседками, сёстрами по фамилии Агаповы. Старшую сестру, Наташкину ровесницу, звали Марийкой, младшую – Ирой, ей было три года. Обе были худенькими, с ободранными коленками и короткими каштановыми кудрями.
Эти кудри не давали Наташке покоя. Вот если бы у неё были такие, не приходилось бы каждое утро подолгу ждать, пока мать расчешет ей волосы и заплетёт в косу. Как удобно: причесала пятернёй – и красавица!
Наташка с недоумением, выпятив от обиды нижнюю губу, смотрела на братьев, кудрявых, как молодые барашки. Зачем мальчишкам такая роскошь, им можно и с лысиной ходить, как соседу дяде Пете. Она даже предлагала Борьке поменяться, но брат только рассмеялся.
– Пап, почему у Бори и Вити такие волосы? – спросила Наташка.
Отец улыбнулся, пригладил тёмные кудри:
– Это я им дал.
– А мне почему не дал?
– Я давал, ты не брала.
Наташка не поверила. Обманывает папа, ничего он не предлагал!
Татка заскучала. Послонялась по дому и подошла к матери, которая у окна что-то строчила на ручной швейной машинке. Очень красивая была машинка, чёрная с жёлтыми узорами и матерчатой манжеткой с торчащими булавками. Блестящее колесо крутилось, иголка мельтешила, оставляя на ткани ровную строчку.
– Мам, а что ты шьёшь?
– Трусики тебе. Вот вторые дошиваю, в магазинах-то днём с огнём не найдёшь…
Наташка взяла со стола готовые коричневые трусики и сунула потихоньку в карман для подружки Марийки. Та недавно сказала: «Ты такая богатая, вон у тебя сколько трусов! А у меня одни. Вечером мамка стирает, утром даёт». Что это за жизнь, когда у человека одни трусы? Вообще никакой жизни…
– Мам, можно погулять? – спросила Наташка, невинно глядя тёмно-карими глазами.