Ольга Птицева – Рэм (страница 4)

– Беги! – крикнул ей и подтолкнул в спину.

Варя, умница такая, рванула со скоростью света. Рэм за ней. Дрожащими руками отпер бабкину дверь, захлопнул за собой и уставился в глазок. Толик появился на площадке минут через пять, он уже отряхнулся, только кровь еще капала с разбитого носа. За ним тащился Цынга, матерился чуть слышно, держась за раскроенный об решетку лоб. Они остановились напротив двери. Рэм задержал дыхание. В голове отчаянно метались варианты спасения, но ни один, кроме как выйти в подъезд и рухнуть в ноги Толика, моля о пощаде, не подходил. Но какая тут пощада, если Толик подошел вплотную, посмотрел в глазок, прекрасно понимая, что Рэм стоит напротив, помолчал немного, ухмыльнулся и спокойно пошел вниз.

В кармане зажужжал телефон. Руки не слушались. Сообщение открылось с пятого раза.

«Дома, – писала Варя. – Спасибо».

И откуда только номер взяла, дура несчастная?

Об этом Рэм спросил ее, пока шли из палисадника к дому. Больше говорить было не о чем. В полицию она пойдет, а он – нет. Но за это Толик оторвет ноги обоим. Вот такая жизненная несправедливость. Живи с этим, Ромочка, как хочешь. Благо, недолго осталось.

– Откуда номер мой взяла?

Обращение «дура несчастная» он опустил из уважения к слабому полу.

– Бабушка твоя дала, – ответила Варя, замялась, но договорила: – Если с ней вдруг что, сказала, чтобы тебе звонили.

В горле затвердел комок, Рэм сглотнул его, нервно подумал, что совсем раскис, а надо бы собраться. Впереди маячил разговор с Толиком. Непростой такой разговор. Варя шла рядом, легко подстраиваясь под его шаг. Посматривала искоса, но ничего не говорила. На свету все ее ссадины и синяки проступили сквозь слой пудры, она знала это, но не прятала их. Только поджимала распухшие губы. Все возможные сценарии повинной, которые Рэм сочинял по дороге, спотыкались об ее молчаливую решительность. Зато вскипала злость, горчила в горле полынной памятью.

Черт. Черт. Черт. Да, мам, не чертить. Да, не чертить, мам. Только ведь убьют, не образно говоря, а очень даже реально. Скрутят за гаражами, воткнут между ребер узкое лезвие, повалят в грязь, а пока будешь исходить кровью, соплями и мочой, станут методично бить – тяжелыми ботинками в мягкое, живое еще. И чем тогда будет пахнуть, мам? Горькой травой? Или кровью, мочой и соплями? Чем пахнет смерть, когда она не чья-то там, а твоя собственная?

Рэм не знал. Мама молчала. Она вообще не любила встревать ни во что серьезнее шапки, которую нужно надевать в октябре, супа, который необходимо есть дважды в неделю, и черта, которого нельзя поминать. Мастер растворения в тишине соседней комнаты. Доктор тихушнических наук. Профессионал в деле замазывания синяков тональным кремом. Лучший выдумщик историй падения с лестницы и ударов об угол шкафа. Мать года, твою мать. Даже в мыслях ругаться на нее получалось плохо, жалость прорывала дамбу злости, сметала остатки глухой обиды. Только в ушах все звучал и звучал опечаленный мамин голос:

– Что же ты, Ромочка, так папу расстроил?

Ромочка утирал злые слезы, лежал на полу, сплевывал кровь и никак не мог понять, почему она все сидит перед ним на коленях, а не точит нож, которым станет убивать человека, избившего ее сына – единственного, любимого, ненаглядного Ромочку. Кровь от крови своей, плоть от плоти. Или общую кровь им вместе и проливать на кафель в ванне, где пятен не остается? Как же ты запугал ее, пап! Как надежно выбил даже мысль о борьбе! А теперь у тебя целых две боксерские груши. Молодец, папочка, хорошо устроился. Сука! Сука!

Рэм напрочь забыл о Варе, шагающей рядом с ним. Он снова вернулся на холодный пол к рыдающей маме. К ее нежеланию встать горой на защиту первенца. К ее желанию отдать его на заклание могучему богу трешки с высокими потолками, ведь папа так устает, Ромочка, папа так нас любит.

Но Варя не забыла. У своего подъезда она остановилась, потянулась, опустила мягкую ладонь на плечо Рэма, встряхнула легонько:

– Ты тут?

Рэм вздрогнул. Ошалело уставился на нее. Моргнул пару раз, возвращаясь со дна памяти, не дна даже – днища.

– Я пойду, бабушка меня еще не видела, надо придумать, что сказать… – Морщинка легла между бровей, Варя подхватила кончик косы и впилась в него зубами, чудом уцелевшими вчера. – Вообще не знаю, что говорить… Если правду, она с инфарктом свалится.

– Скажи, что с велика упала. – Торчать тут, как прыщ на лбу, не хотелось, но как уйдешь, когда она стоит, косу грызет, избитая вся?

Варя задумчиво покачала головой:

– Не умею я на велике…

– Толкнул кто-нибудь, ты упала, делов-то.

– Да кто тут толкнет? Свои все. А в Москву я и не езжу сейчас, сессия закончилась.

Домá смотрели на них слепыми окнами, за каждым кто-то жил, бегунки Толика, например. Каков шанс, что никто из них не выглянул еще во двор, проверить, как там погодка? Каков шанс, что Цынга не мчится сюда на всех парах, получив короткое «Фас!»?

– Ну скажи, что с подругами поехала встречаться, и толкнули!

Раздражение закипало медленно, но неотвратимо, перченное страхом, оно заставило Рэма попятиться к дверям подъезда, но Варя не заметила. Она продолжала стоять, задумчиво покусывая волосы:

– Разъехались все… Бабушка знает, что я вчера дома была.

Рэму захотелось схватить ее и тряхнуть посильнее, чтобы клацнули зубы, чтобы в испуге округлились глаза. Чтобы она перестала стоять, тупить в пространство и собралась. Стала такой, как ему сейчас нужно. Как ему хочется. Папаша тошнотворно улыбался и махал ему рукой из самого нутра. Черт. Рэм сцепил кулаки, ногти впились в мягкое.

– Так поезжай сегодня, – ровным голосом предложил он. – Прямо сейчас поезжай к кому-нибудь. Есть к кому?

Варя застыла, потом выпустила косу из рук, чуть заметно улыбнулась.

– Есть. Есть одна подружка! – И зачем-то начала рассказывать: – Она в приюте работает. Больших собак знаешь как часто выкидывают? А она их на передержки, к врачам… Добрая очень. Сойкой зовут.

Рэм ее не слушал. Обхватил за плечи, повернул к тропинке, ведущей в сторону станции, подтолкнул чуть заметно:

– Вот и гони к своей Сойке. А бабушке позвонишь по дороге, мол, собралась подружку навестить. Хорошо?

– Хорошо. – Варя посмотрела на него, серое озеро пошло рябью. – Спасибо, Ром… – выдохнула она. – Спасибо тебе.

Подалась, обняла коротко и зашагала не оборачиваясь. Рэм не стал провожать ее взглядом, тут же нырнул в темноту подъезда, от греха подальше. Но долго еще чувствовал доверчивое тепло мягкого избитого Вариного тела, обреченно думая, что с повинной он, конечно, не пойдет. Нужен был план спасения. Только плана не было.

Двадцать на восемьдесят

К вечеру план так и не появился. Рэм пластом лежал на тахте, наблюдая, как тянутся по полу солнечные лужи, как смещаются они, отсчитывая часы дня и жизни каждого, кто пытается этот день осилить. Обычный день, вторая половина июля, самая середина лета. Тополь отлетел, липа набухла, осыпался каштанов цвет. Схлынула первая волна отпусков, закрыты сессии, получены табели успеваемости, отгремела смена летнего лагеря «Счастливый век», куда Толик наладил поток легкой дури и веселящих таблеточек, что сделало век и правда счастливым. На какое-то время.

Люди жарятся в офисах, электрички возят тонны тел и кубометры раскаленного воздуха. Смерть настигает толстяков, обрывая работу сердечной мышцы. Смерть хватает за горло астматиков. Смерть поджидает на немытой тонкой кожице персика, в струйке воды городского фонтана. Смерть пахнет горечью, но даже она в середине июля выгорает, становясь обжигающе безликой. Косит безжалостно, смотрит слепо, скалится злобно.

Рэм чувствовал ее близость и постоянно был на взводе. В нос било полынью, голову вело по дуге, ноги обмякли, будто кости потеряли твердость, будто мир вокруг стал миражом. Рэм старался не выходить из дома до первой темноты. Трусливо прятался от всех этих падающих с инфарктами на раскаленный асфальт, бьющихся в агонии, получающих фатальный удар от небесного светила. Пусть мрут себе сколько угодно, невелика потеря. Врал, конечно. Ему до сих пор бывало невыносимо жалко и тошно, когда полынь приоткрывала занавес очередного трагического финала чьей-то незамысловатой пьесы. Только от жалости этой прока не было. И без того забот хоть отбавляй.

А вечером, скоренько вылив в себя светлой крепленой семерки, Рэм выползал из подъезда и плелся к пацанам. Перетереть новости, обсудить планы, поделить нажитое посильным трудом. Бандерлоги Толика светового дня тоже не жаловали, в этом они с Рэмом отлично сошлись. А к вечеру выбирались из нор и с залихватским гиканьем принимались крушить все на своем пути, пожирая себе подобных.

Сегодня в их меню было заявлено особенное блюдо. Рома-Ромочка-Ромашка. Хамомилла обыкновенная. Заварить в кипятке, отжать и выбросить. Пить маленькими глотками, не чокаясь, за упокой души новопреставленного раба Божия Рэма, который по глупости своей посмел руку свою сраную да на благодетеля нашего Толю Лимончика поднять. Совсем охамел, гнида.

Жизни у Рэма оставалось до захода солнца, как в дурацкой сказке. Он следил за временем по движущимся лужицам света и, когда они достигли ножки пыльного кресла с гобеленовой подушечкой, перестал судорожно обдумывать план спасения. Черт с ним, слышишь, мам? Черт с ним со всем. Куда приятней просто лежать, просто смотреть, ощущая себя в теле, а тело в себе.