Ольга Птицева – Радиус хрупкости (страница 8)

– Дрозд, задержись, – сказала она, глядя вглубь кабинета.

Уже в дверях Фрост оглянулся. Дрозд стоял у дальнего окна и гладил пыльный лист фикуса, стоявшего там с времен основания школы. А может, с появления письменности на Руси. Марго села за первую парту и выдвинула соседний стул, приглашая Дрозда к ней присоединиться. Но тот не шел. Фросту показалось, что его тонкие пальцы подрагивают. Или это он смахивал пыль с фикуса.

– Морозов, дверь закрой, – оборвала наблюдения Марго, и Фрост подчинился.

Он вышел из школы в районе пятнадцати. До начала конфы оставалось еще четыре часа. Достаточно, чтобы доехать домой, перекусить, наскоро набросать домашку и погрузиться в компьютерное кресло, как погружаются в горячую воду – чуть жжет, но чувствуешь себя в безопасности.

В чате гильдии прятались непрочитанные сообщения. Фрост пролистывал их – ряд серых буковок на экране с трещиной по правому краю. В конце прошлого года телефон выскочил из рук на лестнице и пролетел по ступеням вниз к ногам Афонина, и тот с удовольствием припечатал его ботинком. Это тебе не листочки с контрольными топтать, Вадик любил играть по-крупному. Еще летом Фрост заработал на новый телефон, но решил, что может и потерпеть, деньги с кошелька не выводить. Трещина почти не мешала, зато была наглядным напоминанием, зачем он так пыжится и не спит по ночам.

На крыльце Фрост сбился с шага. В лицо ему пахнуло осенью. Самой ранней, не морозной еще, даже не жухлой. Осенью, где сладко отцветают бархатцы. А паутинки медленно дрейфуют по воздуху, густому, как свежий мед. В такой осени хочется замедлиться, замереть даже. Дышать глубоко, жмуриться от солнца, уже не жгучего, еще не бумажного. Но какое тебе, Феденька, замедление, если до первой катки осталось четыре часа? Фрост засунул руки в карманы джинсов, подобрался и начал выполнять привычный маневр – пересечь школьный двор быстрым шагом, свернуть на остановку и нырнуть в нужный автобус. Порой, если на крыльце тусовались особо прилипчивые вурдалаки, Фрост садился в автобус, идущий совершенно другим маршрутом, выходил из него на следующей остановке и дожидался своего. Да, времени терялось прилично. Но нервы дороже.

Вурдалаков было не видать. Тусовались, наверное, в своем зассанном углу на школьном стадионе. Фрост поправил лямки рюкзака, пересек двор и оказался по другую сторону заборчика. Казалось бы, всего один шаг. Но дышать стало значительно легче. Фрост вдохнул поглубже, в носу засвербело. Чертовы паутинки не просто летали по воздуху, но и норовили забиться поглубже в дыхательные пути. Фрост потер нос рукавом, но не помогло. Он чихнул сдавленно и звонко, как слоненок из диснеевского мультика, были бы уши чуть пошире, то взлетел бы.

– Будь здоров, Феденька, – раздалось сбоку ленивое и знакомое.

Голова сама собой втянулась в плечи. Внутри Фроста будто бы прятался отлаженный приборчик втягивания, этакий складной механизм. И уши начинали гореть, хотя за них Фроста давно уже никто не таскал, – видимо, переросли эту забаву. И скальп заломило. Вот за волосы его драли до сих пор.

У забора стоял Почита. Он стащил свитер и остался в одной майке.

– Пойди трусы проверь, а то мало ли, – все так же лениво посоветовал Почита.

Задираться ему было в лом. Но и промолчать он не мог. Фрост дернул плечом, дурацкая лямка рюкзака соскакивала и соскакивала, даже она не могла перестать докапываться до Фроста. Мешать ему просто быть. Просто идти. Злость поднялась снизу вверх. Она всегда зарождалась где-то ниже солнечного сплетения, под пупком, и стремительно нарастала, как кофейная пена в турке. Не снимешь с огня – и долго потом будешь оттирать плитку. Фрост развернулся и зашагал к перекрестку.

– Даже спасибо не сказал, – кинул ему в спину Почита. – Совсем без уважения живешь, Морозов.

Поворачиваться было нельзя. Фрост и не собирался.

– Взяли к нам за папкины слезки, а он выеживается теперь, чмошник, – добил подачу Почита.

И Фрост повернулся. За день писанины в ноющем запястье собралось достаточно колючей боли, чтобы переплавить ее в добавочную дозу злости. Той хватило, чтобы пенка вышла из берегов. Фрост рванул на Почиту, тот заржал и отвернулся, будто бить собрались вовсе не его.

– Видишь, какие асоциальные у нас типчики бывают.

По одному только голосу можно было понять, что говорит Почита не с Фростом. И даже не с закадычной своей подружкой Лилькой. Голос у него стал ниже и бархатней. Так Почита говорил лишь с теми, в ком видел индивидуальную выгоду. Особенно когда эти полезные люди оказывались женщинами. Любых возрастов.

– Я ему по-дружески, со всей душой, а он бросается. Говорю же, Феденька у нас головой ушибленный.

Казанцева все это время пряталась у Почиты под боком и почти не просматривалась с тропинки. То ли и правда хотела скрыться от чужих глаз. То ли не поняла еще, что крутиться рядом с Почиталиным у школьного забора – плохая идея, особенно если хочешь сохранить положительную репутацию. Рядом задумчиво топтался Антоша. Вид у него был помятый.

Фрост замер на половине шага. Драться с Почитой не имело смысла. Драться с ним на глазах у Казанцевой – и того хуже.

– Шел бы ты, Феденька, – подсказал Почита и осклабился.

Его телячьи глаза смотрели масляно и гадко. И весь он был масляным и гадким. И всё вокруг него становилось именно таким. Особенно Казанцева, равнодушно наблюдающая за их перепалкой.

«Завтра же пересяду», – подумал Фрост, развернулся и пошел к перекрестку.

Из окон старого дома была видна и школа, и двор, и забор вокруг. Шансов, что к вечеру до гражданина Казанцева дойдут слухи, с кем и где околачивается его дочурка, предостаточно. На этой мысли можно было продержаться ближайшие три с половиной часа.

А дальше начнется работа. Когда Фрост работал, то не концентрировался ни на чем, кроме механической памяти рук и максимального напряжения внимания. Это было четвертым постулатом претерпевания – оставляй школьное дерьмище в школе, а дома спи, ешь и работай. Если придерживаться четвертого правила, то первые три однажды потеряют актуальность.

И вот тогда начнется жизнь. Ни днем раньше. Ни днем позже. Именно тогда.

Уже перед домом, кособоким и подтопленным, Фрост достал из кармана телефон. От злости руки стали ледяными, пальцы слушались плохо. Или это от кулаков, которые Фрост сжимал всю дорогу в переполненном автобусе, пахнущем бензином и луком. Даже музыку слушать не хотелось. Только не хватало еще одной обнадеживающей оды радости, которая обязательно случится, стоит только подождать.

В чате команды предвкушали вечерний замес, мерились статами и разминали кисти рук. Если завалятся сегодня, дальше уже не пройдут. И никакой тебе половины суммы, Феденька. Не помогут папины слезки.

Sene4ka: Федя, привет!..

Фрост почти не заглядывал в аську – хватало общения в гильдии. А тут сторонний контакт, дурацкий ник – Sene4ka. Палец завис над экраном. Сенечка, говоришь? Ну-ну. Единственный известный ему контакт с таким именем буквально полчаса назад прятался под боком у Почиты. Фрост попытался вспомнить, когда ему в последний раз писал кто-нибудь из класса. Никогда, наверное. Только в учебной группе «ВКонтакте», куда Марго строчила грозные сообщения, когда была не в духе. И даже там Фроста не тегали. Даже не вспоминали про его присутствие, всегда бы так. А тут целое сообщение. От самой Казанцевой. Грех не прочитать. Палец тапнул по сообщению. Телефон подумал половину секунды и развернул девственно-чистую переписку с одним-единственным вопросом:

Скажи, пожалуйста, не мог бы ты мне помочь разобраться в теме по физике?

И рыдающий смайлик.

Пустое место на листе, где должна быть контрольная. Жалкое молчание у доски. Мучительные вздохи под локтем у Фроста. Сочувствие вспыхнуло было, но тут же затухло в безвоздушном пространстве перманентной злости. Мень ше бы терлась рядом с Почитой, больше бы сидела за учебником.

Фрост запрокинул голову, втянул воздух сквозь зубы. Небо набралось глубокой синевы. На его фоне пожелтевшие листья каштанов стали почти ореховыми, как на картинке. Из приоткрытой кухонной форточки доносился слабый запах сигаретного дыма. Фрост потоптался на крыльце, прокашлялся и медленно зашагал по лестнице, чтобы папа успел спрятать следы преступления. Мама говорила, что любить – это принимать слабости другого. Папины слабости Фрост принимал. Остальные – не собирался. Даже свои собственные.

На ходу Фрост закрыл наметившуюся переписку с Сеней. Заблокировал ее точечным нажатием, как прицельным выстрелом. Спрятал телефон обратно в карман.

Теперь пальцы слушались его лучше, но кисть все еще поднывала. Фрост остановился на предпоследней ступеньке, развернулся и бегом спустился вниз, снова окунулся в плотный осенний воздух. У леса было холоднее, чем в городе. Почти настоящая осень. Тропинка до сторожки петляла в перелеске, потом уходила в глубину. Папа дежурил там один, без сменщика, но позволял себе перерывы и возвращался домой, чтобы полежать на ортопедическом матрасе. Последние годы спина болела все чаще, перерывы становились все длиннее, а папа смеялся, мол, совсем старый дед стал, одно кряхтение. А Фрост мысленно добавлял к сумме, которую необходимо заработать для переезда к морю, обследование и лечение, профилактику и физиотерапию, а может, и санаторий какой.