Ольга Птицева – Провалы (страница 22)

Виктор не пошевелился. Но папка на коленях сдвинулась еще на сантиметр.

— А Ника слышит голоса, — добавил Егор. — Она в квартире услышала адрес, который Ольга повторяла. Ваш адрес. Нижняя Сыромятническая, один.

Ника дернула подбородком — подтвердила, но сама рассказывать явно не собиралась. Виктор некоторое время молчал. Потом обхватил чашку обеими руками, хотя чай был горячий.

— Есть исследования о повышенной чувствительности к инфразвуку, — начал он. — Частоты ниже двадцати герц — человеческое ухо их не воспринимает, но тело реагирует. Тревога, тошнота, ощущение присутствия. Здания перед разрушением генерируют инфразвуковые колебания. Возможно, вы просто чувствуете то, что обычные приборы не фиксируют.

Егор переглянулся с Никой. Ника пожала плечами.

— А люди? — спросила она. — Люди тоже от инфразвука пропадают?

Виктор не ответил. Отпил чай. Поставил чашку.

— Повторюсь: люди пропадают по своим причинам, — сказал он. — Долги, отношения, психические расстройства. Я не следователь.

— Вы инженер, — повторила за ним Ника. — Да, мы поняли.

Они замолчали. За окном проехал трамвай, звякнул, прошуршал по рельсам и затих. Соня сидела с чашкой в руках, смотрела на Виктора. Он не верил. Конечно, не верил, с чего бы. Но все-таки он приехал и все еще сидит тут, рядом с ней.

— Виктор, — с нажимом произнесла Соня, — вы сами сказали: количество пропавших растет. Вы сами это заметили.

Виктор посмотрел на нее. Потом на Егора. Потом на Нику, которая сидела на подоконнике и накручивала провод наушников вокруг пальца. Потом снова на Соню.

— Я же сказал, что параноик, — ответил он.

— Это ваша бывшая жена так думает. А вы сами как считаете?

Виктор допил чай. Поставил белую чашку на стол, отодвинул от себя.

— Я считаю, — сказал он медленно, — что мне нужно посмотреть ваш список поближе. Наложить адреса пропавших на карту подземных коммуникаций. Это не значит, что я во что-то верю, но можно попробовать исключить переменные.

Егор расплылся в улыбке:

— Добро пожаловать в клуб экстрасенсов выходного дня!

— Воздержусь от членского взноса, — уточнил Виктор. — Просто хочу провести экспертизу.

Соня поставила чашку на стол:

— Почему вам так трудно допустить, что мы правда что-то чувствуем? Вы же сами видели, что со мной случилось на пустыре.

Виктор ответил не сразу. Провел большим пальцем по краю чашки.

— Я уже несколько лет наблюдаю, как мой отец замечает то, чего нет, — сказал он. — Сначала — голоса из стен. Потом — люди в коридоре, которых никто, кроме него, не встречал. Потом он перестал узнавать квартиру, в которой прожил сорок лет. Говорил, что стены сдвигаются, что пол дышит, что дом разговаривает с ним.

Виктор замолчал. На кухне было тихо, только холодильник гудел.

— Человек, который теряет связь с реальностью, — это не романтично. Это не дар и не сверхспособность. Отец звонил мне в три часа ночи и кричал, что стена в спальне треснула и сейчас упадет. Разумеется, я тут же приезжал и находил стену целой.

Соня сглотнула, сжала пальцы в замок.

— Я не сошла с ума, — проговорила она тихо. — Посмотрите на меня. Я знаю, какой сегодня день, я знаю, где я нахожусь, я знаю, как меня зовут. Я хожу в кафе, плачу за квартиру, покупаю продукты. Я не кричу про трещины в три часа ночи.

— Пока не кричите, — отрезал Виктор.

— Пока не кричу, — согласилась Соня. И тут же, не успев подумать: — Но вдруг ваш отец не просто так кричал?

Виктор поднял глаза:

— В смысле?

— Вдруг он не сошел с ума. Вдруг он действительно что-то чувствовал. Как мы. Вы сами сказали — он проектировал эти дома. Он знал их изнутри. Может, он…

— Нет, — перебил Виктор. — Мой отец болен. У него диагноз, подтвержденный тремя специалистами.

— Я не спорю с диагнозом.

Виктор откинулся на спинку стула.

— Мой отец никогда не казался нормальным до конца, — сказал он медленно, будто впервые произносил это вслух. — Я давно привык, это же профдеформация, бывает. Он мог простоять полчаса у стены, слушая, как работает вентиляция. Клал ладонь на бетон и говорил: «Слышишь? Дом дышит». Я думал, это метафора. Эдакая красивая инженерная поэзия. — Виктор посмотрел на свои руки. — Это у него я научился чувствовать здания. Наблюдать за ними. Простукивать. Но одно дело профессиональная чуткость, и другое — то, что с ним стало. Сейчас он не чувствует дома. Сейчас он и себя не может почувствовать.

От Егора потянуло чем-то зудящим, мелким — он ерзал на табуретке, щелкал фиджетом под столом, и Соня чувствовала этот зуд у себя в запястьях: тупой и настойчивый, как когда хочется встать и уйти, но нельзя. Ему было скучно от взрослых разговоров и осторожных формулировок. Он разблокировал телефон и начал листать фотографии. Соня узнала серию: руины, пустыри, стройплощадки. И на некоторых — смазанные, полупрозрачные фигуры.

— О, — сказал Егор. — Смотрите что!

Он остановился на одном снимке, увеличил двумя пальцами, поднес экран к лицу. Потом повернул к остальным.

— С нашего пустыря на Сыромятнической. Я чуток поснимал руины.

Соня посмотрела на экран. Бетонный забор, строительная сетка. И в правом нижнем углу, на обломке плиты — кот. Размытый, но различимый: светлая кудрявая шерсть, большие уши, хвост обернут вокруг лап. Кот смотрел в камеру.

— Дай-ка сюда, — попросил Виктор.

Егор протянул телефон. Виктор взял его обеими руками, присмотрелся. Лицо у него не изменилось, но Соня уловила острый и короткий треск.

— Это Моцарт, — сказал Виктор.

— Чего? — переспросил Егор.

— Кот Нины Андреевны. Его зовут Моцарт. Курчавый, уши как у летучей мыши. Девон-рекс. Она его из питомника брала, за бешеные деньги, кормила какой-то специальной едой…

Виктор замолчал. Он все смотрел на фотографию и не мог отвести глаз.

— Почему он прозрачный?

— Они все такие, — вздохнул Егор. — Все, кого я снимаю.

— Я слышала мяуканье, — подала голос Ника.

Виктор повернулся к ней. Она по-прежнему сидела на подоконнике, ноги скрещены, наушники на шее.

— У дома. Когда мы туда приходили с Соней. Я тогда подумала, что показалось, но сейчас почти уверена, что там было тихое мяуканье, как из-под земли.

Виктор рывком поднялся на ноги:

— Мне нужно вернуться туда. Если кот жив, если он где-то в подвале, его завалило, наверное…

— Кот не в подвале, — сказала Соня.

— Вы не можете этого знать.

— Виктор, посмотрите на снимок. Кот прозрачный. Как все пропавшие люди с фотографий Егора. Они не прячутся в подвалах, правда? Они…

— Что? — Виктор повернулся к ней. — Что с ними? Договаривайте.

— Я не знаю. Но они не здесь. Они где-то, откуда их слышит Ника и где их видит камера Егора, но их нет физически. Кот пропал так же, как и Ольга. Так же, как папа Егора. Так же, как все шестеро из списка поисковиков.

Виктор застыл посреди кухни, рубашка у него помялась, а в руках он сжимал телефон Егора. Соня видела, как побелели его пальцы. Тяжесть, которую он нес аккуратно весь день, вспухла, раздалась вширь, и на секунду в кухне от нее стало тесно.

— Это бред, — сказал он. — Коты не исчезают в параллельных измерениях.

— Я выразился фигурально.

— А может, и нет.

Они заговорили одновременно — Виктор и Егор, Егор и Соня, — голоса наложились друг на друга, и Соня уже не разбирала, кто что говорит, потому что Виктор злился, а когда он злился, тяжесть в нем начинала гудеть, низко и давяще, и у Сони снова сжалось в груди.

— Заткнитесь, — попросила Ника.