Ольга Птицева – Провалы (страница 18)
— Гудит, — сказал он сквозь зубы. — Сильно. Сильнее, чем у Ольги в подъезде. Намного.
Он присел, приложил свободную руку к асфальту. Пальцы побелели от нажима.
— Прямо из-под земли идет, — выдохнул он. — Как будто там внизу что-то работает. Генератор или… не знаю. Но мощное.
Соня прислушалась к себе. Вибрации она не ощущала — зато чувствовала другое. Грусть. Тягучая, бездонная, не имеющая конкретного повода. Просто стоишь перед кучей битого бетона, солнце жарит затылок, пыль скрипит на зубах — и такая тоска, что хоть ложись прямо тут, на горячий тротуар, и лежи, пока не зарастешь травой.
— Эй! — раздалось сзади.
Соня обернулась. По тротуару к ним шла Ника — быстро, почти бегом, на ходу стаскивая наушники. Лицо у нее было красное, на лбу блестели капли пота.
— Как же я это все ненавижу, — выдохнула Ника, остановившись. — Я домой пошла. А эта твоя сестра не заткнулась. Всю дорогу до подъезда: Нижняя Сыромятническая, один, Нижняя Сыромятническая, один. Я наушники врубила на максимум — пофиг, шепчет прямо сквозь музыку. Я думала, на улице отпустит, а стало только громче. Пришлось сюда ехать, иначе я бы головой об стену начала биться, и это не фигура речи.
Она перевела дыхание и уставилась на руины.
— Ну офигеть. Дома-то нет.
— Мы тоже заметили, — мрачно сказала Соня.
Ника подошла ближе к забору. Вцепилась пальцами в сетку-рабицу, наклонила голову, прислушиваясь. Лицо у нее изменилось: напряженная гримаса разгладилась, уступила место сосредоточенному вниманию.
— Тут тише, — сказала она с удивлением. — Ольга замолчала. Но…
Она прижалась ухом к забору.
— Что-то есть. Еле-еле. Как будто несколько человек шепчутся одновременно. Не разберу слов. Просто бормотание такое… множественное.
Егор оторвался от телефона:
— Несколько?
— Много голосов. Очень тихих. И еще… — Ника отпрянула от забора. — Мяукает кто-то. Громко. Прямо вот отчетливо мяукает — единственный внятный звук во всей этой каше.
Егор пожал плечами:
— Коты на стройках живут, это нормально.
— Я знаю, что нормально, — огрызнулась Ника. — Но этот мяукает так, будто его тут замуровали.
Они обошли стройку по периметру. Забор шел вдоль тротуара, заворачивал за угол, упирался в глухую стену соседнего дома. Никаких проходов, никаких щелей. Только пыль, битый кирпич за оградой и слабый запах сырого бетона. Егор сделал еще с десяток снимков, быстро пролистнул их и сунул телефон в карман. Поежился, хотя жара стояла нестерпимая.
— Мне на подготовительные надо, — пробормотал он виновато. — Скоро начало, а я обещал маме не прогуливать.
Ника посмотрела на часы:
— И мне на смену. Хоть чем-то нормальным сегодня займусь.
Соня чувствовала, как Егор и Ника уже отдаляются от нее, переключают внимание на свои расписания и обязательства. Тонкие нити, связавшие их за эти часы, растягивались и истончались.
— Спишемся вечером? — спросила Соня.
Егор кивнул, Ника неопределенно дернула плечом — Соня решила считать это согласием. Они разошлись: Егор побежал к трамвайной остановке, Ника зашагала в сторону метро, на ходу надевая наушники. Соня осталась одна.
Она достала из кармана телефон. Тот наконец ожил, хоть экран и рассекала глубокая трещина. По нему тут же посыпались уведомления — одно за другим, как костяшки домино. Мама. Мама. Мама. Мама. Максим. Мама.
Финальное сообщение было голосовым. Соня не стала его слушать. Заблокировала экран, убрала телефон.
Появившийся было след Ольги обрывался здесь, у кучи строительного мусора. Дальше идти было некуда. Можно вызвать такси, вернуться к Максиму, сказать: прости, ты был прав, я погорячилась, давай поедем на Крит, я буду мазаться кремом и плавать с черепахами, — и все наладится. Наверное, так и стоило поступить.
Соня села на бетонную плиту у забора. Она была теплая от солнца, с мелкими выбоинами и трещинами. Достала из кармана телефон и набрала в поиске: «Нижняя Сыромятническая 1, Москва». Первые ссылки были бесполезные — карты, справочники, объявления о продаже квартир в соседних домах. Соня добавила: «снос». Появилась заметка на районном портале: «На Нижней Сыромятнической начали демонтаж аварийного жилого дома». К заметке прилагались две фотографии. На первой — экскаватор у стены, рабочие в касках. На второй — сам дом, еще целый.
Соня приблизила изображение. Желто-серый, пятиэтажный, с маленькими балконами и облупившейся краской на козырьках подъездов. Крохотные окна, плоская крыша, пристройка сбоку. Панелька из начала восьмидесятых, каких по Москве — тысячи. Соня каждый день видела такие в их районе. Более того, Соня все детство жила точно в таком же доме. Желто-серый, пятиэтажный, с маленькими балконами и облупившейся краской на козырьках.
Соня начала судорожно гуглить. Все совпадало с домом детства: тот же проект, соседние годы постройки, тот же завод железобетонных изделий штамповал одинаковые панели, одинаковые перекрытия, одинаковые лестничные марши. Дом-близнец. Соня листала дальше. В комментариях к заметке о сносе жильцы ругались с управой и друг с другом. Между жалобами на компенсации и обвинениями во взяточничестве мелькнул пост от пользователя с нечитаемым никнеймом: «А кто-нибудь помнит Валерию Павлову с третьего этажа? Она же еще до расселения пропала. Полиция приходила, опрашивали соседей. Так и не нашли вроде бы. Дом снесли — и концы в воду». Три лайка, ни одного ответа.
Соня перечитала комментарий. Многовато сносов для одного района. Стройплощадка, мимо которой проходила дорога в парк, где седая женщина на руинах проступала через поднявшуюся в воздух пыль. Тогда Соня решила, что ей привиделось, голову напекло. А ведь это тоже была панелька, тоже пять этажей. И от тех руин тоже тянуло студено так, что ломило зубы. Соня сидела на бетонной плите, крутила в пальцах пачку ментоловых сигарет и смотрела, как тень от забора медленно ползет по асфальту. В голове складывался рисунок — пока еще мутный, как Егоровы фотографии, но уже различимый. Дома-близнецы. Пропавшие люди. Гул под землей. Снос.
— Простите, у вас закурить не найдется?
Соня вздрогнула. Рядом с плитой стоял мужчина лет сорока пяти — невысокий, сухощавый, в клетчатой рубашке с закатанными рукавами. Лицо сосредоточенное. Глаза усталые и цепкие одновременно. В руках он держал ворох бумаг: распечатки, какие-то чертежи, свернутые в трубку. Под мышкой — пластиковая папка. Он явно был раздражен — глубинно и застарело, как человек, который давно и безуспешно пытается пробиться сквозь стену. Но кроме раздражения Соня чувствовала еще и тревогу — неровную, с рваными краями.
— У меня только ментоловые, — сказала Соня и протянула ему Ольгину пачку. — И они чужие.
— Сойдет. — Мужчина взял сигарету, похлопал по карманам, нашел зажигалку. Прикурил и выпустил дым через нос.
Пока мужчина курил, Соня скосила глаза на бумаги, которые тот положил на плиту рядом с ней. Верхний лист — распечатка с пожелтевшими краями. Соня разобрала: . Ниже — поэтажная схема: тонкие линии стен, прямоугольники комнат, пунктиры лестничных маршей. На полях — карандашные пометки, стрелки, обведенные кружками цифры. Под планом лежал второй лист — длиннее и шире, с фрагментом строительной документации с печатью и подписью, и третий, кажется, акт технического обследования с длинной таблицей, в которой часть ячеек была заштрихована красным маркером.
— Вы работаете на сносе этого дома? — спросила Соня, стараясь, чтобы голос звучал как можно будничнее.
Мужчина еще раз затянулся, посмотрел сквозь дым. Помолчал — и Соня почувствовала, как его раздражение на секунду провалилось куда-то вглубь, а на поверхность выплеснулось что-то другое. Любопытство. Пока еще колючее, но яркое.
— Нет, — сказал он. — Я пытаюсь понять, почему этот дом пришлось снести.
Клуб экстрасенсов выходного дня
Мужчина затянулся и поморщился — видимо, все-таки не ожидал ментола. Но не выбросил. Стоял и курил, щурясь на пустырь, и Соня разглядывала чертежи, лежавшие на плите между ними. Линии, цифры, прямоугольники комнат. Кухня, коридор, санузел — она сразу узнала маркировку. Точно такая же квартира, как та, в которой Соня выросла. Даже балкон-лоджия на том же месте.
— Значит, пытаетесь понять, почему тут все схлопнулось, да? — проговорила Соня. — И как, получается?
Мужчина выдохнул дым в сторону:
— Нет.
Соня подождала, не добавит ли он что-нибудь, но он молчал и курил. Рядом с ним было неожиданно приятно молчать, хотя Соня ощущала на своих плечах чужую, плотную тяжесть. А он стоял, чуть согнув колени, будто ничего и не давило его к асфальту. Мужчина почувствовал Сонин взгляд, кашлянул, отошел на пару шагов. Соня посмотрела на его руки: пальцы крупные, ногти коротко острижены, на указательном — мозоль от карандаша. Такие она видела только в детстве, когда к концу учебного года тетрадки исписывались до последних страниц.