Ольга Птицева – Провалы (страница 13)
— Алло?
— Это Соня, — сказала она. — Мне нужно с тобой увидеться. Срочно.
Пауза.
— Ты три дня меня игнорила, — наконец сказал Егор. — А теперь срочно?
— Егор, прости. Я испугалась и решила, что не буду в это все лезть. А потом… Короче, все-таки буду. И мне нужна твоя помощь.
— В чем?
Соня глубоко вдохнула. Солнечный блик отразился в окнах соседнего дома и острым лучом перечеркнул кухню на две половины. Соня оказалась заперта в той, где не было двери. С другой стороны Максим заскрипел рабочим креслом — наверное, затекла спина и он скоро выйдет за чашкой кофе и бутербродом.
— Тут такое началось, — призналась Соня. — И никто, кроме тебя, мне не верит. Просто жуть непонятная сразу со всех сторон.
Тишина на том конце была такой долгой, что Соня решила: Егор психанул и повесил трубку. Но он кашлянул, прочищая горло, и ответил:
— Ок. Могу завтра после обеда. Пойдет?
Между Соней и завтрашним обедом лежала бесконечная пропасть, полная странных снов и обиженного Максима. Его недовольство уже кислило на языке Сони, а он еще даже не начал быть с ней показательно вежливым.
— А если сегодня? Я тебе потом такси закажу до дома…
— Меня мама не отпустит, — нехотя объяснил Егор. — Я забыл посуду помыть, и она разъярилась…
— Хорошо, — сказала Соня, впиваясь ногтями себе в бедро, чтобы прогнать из головы насмешливый голос Ольги. — Давай завтра в двенадцать у дома моей сестры.
И положила трубку.
В горле пересохло, но не было сил дойти до крана с водой. Соня перегнулась через стол и вытащила из сумки коробку с пазлом. Провела ладонью по картинке с вечерними панельками. Что за мода на них такая вдруг появилась? Откуда у миллениалов тоска по не самому комфортному, а то и опасному детству в спальниках?
Ника хватается за уши, отдергивая руки от коробки с пазлом. Будто слышит что-то невыносимое. Что-то, чего не услышала Соня. Архивная крыса со вкрадчивыми вопросиками: может, пазлы любила собирать? Словно тоже узнала что-то, чего Соня не видела, не слышала, не понимала. Потому что она .
Соня обхватила коробку руками. Открыла, высыпала детали на стол. Сотни маленьких кусочков с неровными краями лежали перед Соней. Она начала собирать с края — это всегда проще. Потом ночное небо. Потом крыши домов. Руки двигались автоматически, мозг отключился: найти деталь, повернуть, вставить. Найти деталь, повернуть, вставить. Прошло минут десять. Может, пятнадцать. Может, час. Соня не считала. Она собрала уже треть пазла — дома начали проступать, обретать форму. И тут она почувствовала.
Легкое покалывание в затылке. Потом — в висках. Будто большая рука скрутила резистор на старом радио и теперь из динамика доносился едва различимый шум. Соня замерла, прислушалась.
Гул.
Тихий, низкий, вибрирующий. Может, это Максим запустил стирку, пока ее не было? Или снаружи гудят провода. Соня огляделась: холодильник? Посудомойка? Странный трек, выбранный Максимом для концентрации? Но звук этот не шел откуда-то извне. Нет, он шел изнутри, из самого центра головы, и медленно разливался по телу, как грязная вода из осенней лужи, если въехать в нее колесом велосипеда.
Соня положила еще одну деталь в ряд с другими, уже сцепленными. Гул усилился. Теперь он пульсировал в такт Сониному пульсу. Бум-м-м. Бум-м-м. Бум-м-м. Бум. Бум. Соня присоединила еще одну деталь. Гул стал громче. Соня отшатнулась от пазла. Гул не прекратился. Он продолжал давить на виски. Еще немного — и глаза вылезут из орбит. Соня схватила коробку, стала сгребать в нее детали дрожащими руками. Несколько кусочков упали на пол, она не стала их подбирать. Просто запихнула все обратно в коробку, швырнула ее в мусорное ведро и захлопнула дверцу шкафчика. Гул тут же начал стихать.
Соня сидела на холодной плитке, тяжело дыша. Руки тряслись, но от гула осталась лишь слабая вибрация.
— Да твою же мать… — процедила Соня сквозь зубы и уткнулась лбом в колени.
Дверь кабинета скрипнула. В дверном проеме стоял Максим. Он смотрел на Соню сверху вниз — на растрепанные волосы, на красные глаза, на разбросанные по полу кусочки пазла. Но лицо его даже не дрогнуло.
— Ты в порядке? — спросил он ровным тоном.
— Нормально, — соврала Соня.
— Я вижу, что ненормально. — Максим прошел на кухню, наступил на детальку, поморщился. — Что это?
— Пазл. Я хотела… неважно.
Максим поднял детальку, заглянул в шкафчик с мусорным ведром, заметил там коробку.
— Зачем ты его выбросила?
— Не трогай! — вскрикнула Соня. — Не трогай, пожалуйста.
Максим отдернул руки и посмотрел на нее с усталостью.
— Не трогай, пожалуйста, коробку, — повторила Соня. — Я сейчас схожу и выброшу ее в мусоропровод. И не спрашивай почему, хорошо?
Максим сложил руки на груди. Он так и стоял над ней, большой и вежливый, как уставший от человеческой глупости старый слон. Соне захотелось ударить его под коленкой, чтобы он повалился на пол и они снова стали одного роста. Встать самой сил у нее не хватит, но, может, хватит на один точный удар?
— Соня…
— Не сейчас, Макс. Даже не начинай, — попросила она и схватилась за ножку стула, чтобы все-таки перебраться с пола на поверхность повыше и потеплее.
— Именно сейчас. — Голос Максима оставался ровным, но Соня чувствовала, как под этой ровностью клокочет раздражение. Оно шло от него волнами, кислотными, едкими, и жгло Соне кожу. — Мы улетаем скоро. А ты…
— Я не полечу, — перебила Соня.
Рывком вскочила на ноги и опустилась на мягкую подушку их кухонного стула. Она сама выбирала и гарнитур, и текстиль, и все эти округлые ложечки с вилочками для десертов. Максим дал ей доступ к зарплатной карточке, и она просто вбивала реквизиты в поле заказа, а потом ждала доставку и радовалась каждой, как ребенок. Максим наблюдал за ней и посмеивался — мол, такая ты барахольщица, Сонька, — но она не обижалась. Да, барахольщица, но так приятно утром выходить на кухню, в которой все сделано удобно и красиво, и подушечка настолько мягкая, что можно садиться на нее голышом. Мы же всегда будем ходить тут голые и счастливые, да, Максим? Максим? Почему ты смотришь на меня округлившимися глазами? Почему сжал кулаки? Почему у тебя по шее и щекам пошли красные пятна? Почему ты молчишь и только тяжело дышишь? Почему воздух рядом с тобой стал густым и горячим?
— Я не полечу, — повторила Соня, с трудом ворочая во рту онемевшим языком. — Мне нужно найти Ольгу.
Максим закрыл глаза, глубоко вдохнул. Зарево поднималось над ним, как над пылающим городом, но голос оставался безукоризненно спокойным. Так разговаривают с ребенком, который устроил истерику, валяясь на полу супермаркета.
— Соня. Твоя сестра уехала. Она взрослый человек, она имеет право…
— Она не уехала! Перестань это повторять! — Соня сцепила руки под столом. — Она провалилась! Понимаешь? Провалилась!
— Провалилась? — Максим открыл глаза. — Что ты несешь?
— Я не знаю, как это объяснить! Но она не просто уехала. С ней что-то случилось. Что-то странное. И все вокруг это знают, кроме меня!
— Все вокруг? — Максим наклонился к ней. — Соня, ты слышишь себя? Ты говоришь как…
Он не закончил, но Соня и так знала, что он хотел сказать.
— Как сумасшедшая? — спросила она. — Да?
— Я не это имел в виду…
— Нет, имел! — Соня почувствовала, как внутри закипает чан с кислотой: еще немного — и содержимое выплеснется наружу. — Ты всегда так думал! Что я ненормальная, что у меня проблемы, что мне нужен врач!
— Соня, успокойся…
— Не говори мне, что делать! — Она расцепила пальцы и впилась ими в мягкую кожу под коленями. — Я не поеду в этот твой долбаный отпуск! Мне плевать на море, на черепах, на все это! Мне нужно найти сестру!
Максим молчал. Смотрел на нее так, будто видел впервые. Потом медленно произнес:
— Ты права, я устал.
— Что? — Соня опешила.
— Я устал, — повторил он. — Устал быть женатым на сумасшедшей.
Соня почувствовала, как внутри что-то щелкнуло. И сразу стало легче.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Тогда не будь.
Она развернулась и пошла в спальню, достала из шкафа охапку белья и футболок, пару джинсов, одно платье, две легкие юбки, еще кеды и кепку. Все это легко поместилось в забытый у дивана чемодан. Купальник и солнцезащитный крем Соня аккуратно выложила и оставила на полу. Руки у нее тряслись, но в голове было на удивление ясно.
Максим появился в дверях.
— Сонь, подожди…
— Не надо, — отрезала она. — Ты все сказал.