Ольга Птицева – Фаза мертвого сна (страница 24)

— Знаешь, мне вначале показалось, что ты хороший. — Зоя схватила меня за локоть, привлекая внимание, подошла ближе, но взгляд не подняла. — Странный очень, но в целом ничего, нормальный. Но это… Короче, вообще ошибка моя. — Она сглотнула, поджала губы. — Ты эгоистичный мудак. Как все кругом. Только еще и ни хрена в жизни не понимаешь. Я тебе помочь хотела, а ты… Ну и черт с тобой.

Разжала пальцы, отступила, поникшая, оскорбленная в лучшем порыве большого, ненужного никому сердца. Даже красный колокольчик юбки померк, и в сгустившихся сумерках стал похож на размытую темную кляксу.

— Слушай, я… — Слова разбежались, спрятались по углам, укрылись в темноте и гуле, а я остался стоять перед Зоей, как дубовый чурбан, бессердечный и рассохшийся. — У меня тетка крышей поехала, гонялась за мной по всей квартире. — Иногда правда бывает уморительней любой лжи, но Зое понравилось, она чуть расправила плечи глянула на меня с интересом.

— Белочку что ли словила?

— Кто ее знает, но гонялась за мной полуголая, представляешь? С портфелем каким-то дореволюционным… А в нем знаешь, что?

— Что?

— Печенюшки такие маленькие. Рыбки.

Зоя снова улыбалась — крупные зубы оголились, в уголках рта собралась помада. Но я почти не видел этого в рассеянном свете фонаря.

— Короче, цирк полный. Я потому и не пришел.

— Надо было Максу рассказать, может, не уволил бы.

— Да, нет. Я все равно уезжаю… — Сказал и вдруг понял, что все уже решено, мне сразу стало легко и ясно, даже гул поутих.

— Как уезжаешь? — Зоя сделала шаг назад, но тут же подскочила совсем близко. — Когда?

— Завтра, наверное… — Я мог разглядеть ее лицо в мельчайших деталях, даже поры на носу и маленький прыщик на подбородке, но видел, как влажно заблестели ее глаза, как задрожали длинные прямые ресницы. — У меня дома мама осталась, я только документы подать приехал… Может, вернусь еще, если поступлю.

Зоя видела, что я врал, а я видел, как больно бьет по ней моя ложь. Мы неловко застыли друг перед другом, слишком близко, чтобы просто разойтись, слишком далеко, чтобы дотянуться губами. Все еще можно было увернуться и сбежать, но это было бы слишком подло. Особым, не поддающимся осмыслению чутьем, я понимал, как неумолимо в доме настает утро, куда быстрее, чем здесь. Нора ворочается, ощущая холод, что тянется к ней с пустой половины постели. Чтобы успеть к ней, всего-то и нужно было, поцеловать Зойку на прощание. Жест благодарности. Ничего большего.

Я потянулся вперед, осторожно обнял костлявые плечи. Зоя судорожно втянула воздух и уткнулась в меня губами, бездумно и жалобно, как новорожденный щенок. Я пытался целовать ее, но выходило плохо — мы сталкивались носами, обливались слюной, бестолково бодались. Руки сами собой соскользнули с Зойкиных плеч, она стряхнула их на бедра, но вышло, будто я сам решил ощупать ее недвусмысленным образом. Кофточка задралась, обнаженная полоска кожи над юбкой обжигала. Стоило дотронуться до нее, как Зоя охнула, оттолкнула меня и замерла, тяжело дыша.

— Извини, — только и смог выговорить я, изнемогая от глупости всей этой ситуации, но Зоя со мной бы не согласилась.

Она схватила меня за руку и потащила в сторону «Мистера Картофеля».

— Пойдем! — Шептала она на ходу. — Макс закрылся пораньше, у меня есть ключи…

Нет. Нет. Нет. Только не это. Пожалуйста, Зоечка, миленькая, отпусти. Я не хочу тебя. Я не хочу твое костлявое тело, я не хочу твое голодное сердце, и душу твою тоскливую я не хочу. Ну отпусти ты меня! Я так устал, я ничего не соображаю. Я так давно не сплю, я постоянно бегу куда-то, я простужен, я болен. Я страшно болен, Зоя! Меня мутит, кошмарит и клонит в сон. У меня вечный жар, я ничего не могу. Я хочу просто уползти домой, прижаться лбом к холодной стене, и позволить сну утащить меня на самое дно. На последний этаж дома, где мертвые сестры-служанки напоят меня вином и смертью. Так я навеки останусь с ними. Чего еще мне желать? Точно не тебя, Зоя, точно не тебя.

Я беззвучно твердил ей это, пока она вела меня к знакомой двери, звенела ключами, щелкала по кнопкам сигнализации, воровато оглядываясь, хихикая и пьянея от запретности, происходящего с ней. Мы зашла внутрь, опустили плотные жалюзи, и растворились во тьме где-то между барной стойкой и дальними столиками. Там по стене тянулся ряд низких диванчиков, скользких и пахнущих застывшим жиром. Зоя опустилась на крайний, колокольчик юбки сбился на талии, голые ноги белели в темноте. Пауза затянулась, еще можно было сбежать, но Зойка призывно протянула руку, ее глаза влажно блестели, пальцы подрагивали. Проклиная себя, я шагнул вперед, и Зоя увлекла меня за собой на диван.

Она тяжело дышала, даже всхлипывала. Когда я опустился на нее, прижав к скользкой обивке своим весом, то все было решено. Путь к отступлению полыхнул и рассыпался прахом. Ночь перевалила за половину, по другую сторону сна над домом поднималось ленивое солнце. Зоя задрала мне футболку, наши впалые животы встретились, стукнулись ребрами. Нервный смешок засвербел в горле, но Зойка изогнулась, прерывисто застонала. Она старалась изо всех сил, но во мне не было желания ей подыгрывать. Даже выскочившая из спортивного лифчика грудь, даже худые ноги, которыми она обхватила меня, даже рука, скользнувшая под ремень, — ничего из этого не могло разбудить меня, встряхнуть, наполнить силой. Но Зоя не собиралась отступать, она елозила ладонью, старательно сопя.

Ничего более унизительного со мной никогда еще не происходило. Даже лицо, опущенное в школьный унитаз, не горело тогда так мучительно, как изнывало от жара сейчас.

— Зой, погоди… Не надо, слышишь? — Силой оторвал ее от себя и скатился на пол.

Она выглядела уставшей, но готовой на подвиги.

— Ничего, давай я по-другому… — Перегнулась через край дивана, чтобы сползти ко мне.

Я вскочил, судорожно застегнул ширинку, запутался в ремне, и все пятился-пятился к двери.

— Не надо, Зой… — Голос дрогнул, я молил о пощаде, даже глухой услышал бы это.

— Да что не так?

В темноте я не видел слез, но сразу понял, насколько все плохо. Зоя начала поправлять сбившуюся юбку, из выреза полосатой кофточки выглядывала грудь — понурая и грустная, как и ее обладательница.

— Все так! Ты замечательная… — Я был у выхода, осталось только нащупать ручку. — Это я… Ну, знаешь, бывает такое, когда перенервничаю.

— Заткнись, а! — Зоя вскочила, лицо исказилось, в гневе оно утратило последние крохи привлекательности. — Сраный педрила, так бы и сказал, что не стоит на меня, я бы не пыжилась!

— Зой, погоди…

— Да пошел ты! — Она подошла ближе и с нескрываемым отвращением отерла ладонь о мою футболку. — Пошел. Ты.

И я пошел. Выскочил на воздух и зашагал куда подальше, лишь бы ни секунды больше не находится рядом с ней, пылающей гневом, обидой и стыдом. Слова извинения застряли в горле, сразу и не поймешь, что сдерживают они — смех или слезы. На самом деле, мне некуда было идти. Сумка с вещами осталась в берлоге Елены Викторовны, но возвращаться туда было страшно до какого-то парализующего ужаса. Вдруг она стоит у двери, ожидает меня, покачивая в пальцах поясок халата? Что не так с этим миром? С городом этим? Откуда на мою голову взялись спятившие, оголодавшие без человеческого тепла женщины, готовые на все, лишь бы согреться?

Их тела — обнаженные, спрятанные обрывками одежды, мертвые, живые и застывшие посередине, смешались в одно, и я уже не мог разобраться, кто бежал за мной по темному коридору, кто поил вином, кто тянул на скользкий диванчик. А главное, зачем они делали это со мной? Со мной! Да я первый раз поцеловался в конце десятого класса! С двоюродной сестрой! У нее с младенчества легкая форма ДЦП и косоглазие!

Ноги дрожали, я присел на край скамейки и только потом понял, что сижу у подъезда теткиного дома. Все решилось само собой. Переждать ночь, пересилить ее, забрать вещи и уехать к маме. В тишину и глушь. Туда, где я никому не нужен.

Мама отозвалась на первой ноте первого гудка.

— Гриша!

— Мам, я возвращаюсь завтра, — сказал, как в омут шагнул, раз и пути обратно не стало.

Тишина. Чуть слышный шум телефонной линии.

— Не нравится мне тут, мам. Не мое это.

— А учеба, сыночек, учеба как?..

— Можно и заочно учиться.

— Армия… Армия же…

Я помолчал, собираясь с мыслями. Решение всегда было на поверхности, а мы отворачивались от него. Сделать вид, что я подхожу для службы, всегда было легче, чем признаться, что нет.

— Мам, я же… болею. Сама знаешь, я… не здоров. Мы пойдем к врачу, и меня не призовут.

Она сдавленно охнула, начала бормотать что-то несвязно, но быстро успокоилась.

— Да, сынок. Да, возвращайся.

Вот мы и признали, что странную свою болезнь я так и не перерос.

— Хорошо, мам. Я приеду. Завтра увидимся, значит…

Я уже почти нажал на отбой.

— Она же рассказала тебе, да, Гриш? Сказала, что я скинуть тебе приехала… Убить, отдать, только бы избавиться.

— Да. — Язык распух, нехотя шевелился во рту, и сам я налился тягучей жижей. — Но это ничего.

— Она забрать тебя хотела. Денег мне дала.

— Ничего, мам. Ты же передумала…

— Это она меня выгнала. Я бы осталась. Я бы тебя оставила, сыночек. Ты не нужен был, я не хотела… — Она бормотала, углубляясь в себя, как заходят в стоячие воды. — Я же тебя случайно, я же забыться… Я же не думала. А тут ты, и поздно уже, не рассосалось само… Нет, не рассосалось.