Ольга Птицева – Фаза мертвого сна (страница 15)

Дверь распахнулась бесшумно, а может, это я ничего не слышал за гулом, что вибрировал сразу во всем теле. В детской было темно и душно. Опушенный балдахин скрывал кроватку, но стоны, доносящиеся из-за него, не оставляли сомнения — простывшая на ветру Китти возится там среди подушек, мечется в жару, мучается и плачет. Стоя на коленях у ее изголовья, застыла Нора. Черное платье, смиренно сложенные в молитве руки, низкие каблучки стоптанных туфель. Она обернулась, только когда я прикоснулся к ее плечу — теплому, острому, по-птичьи хрупкому.

— Ты… — Мокрые ресницы тяжело опустились и поднялись, будто она сомневалась, а не снится ли ей все это.

Стоило оценить иронию, но сердце мучительно сжалось. Я рухнул рядом, схватил ее влажные руки — молитвенно покорные, слабые, прижал к губам.

— Не плачь, не плачь, — бестолково твердил я, не зная, чем утешить ее. — Девочка поправится, все пройдет.

Нора горестно всхлипнула, покачала головой.

— Госпожа никогда не простит меня, не забудет, что я натворила. Китти — жемчужина, позднее дитя, последняя отрада. Хозяин сгинул в пучине, исчез, будто и не было. Все, что осталось после него — дом и Китти. А я не углядела, не совладала с детским капризом… Как я могла? Как?

Мне нечего было ответить. Я вдыхал запах ее волос — сладость и тревога, я слушал ее голос — слезная хрипотца, глубина тембра, я ощущал ее пальцы у своих губ — влажные и теплые. И я жил, и она жила. И даже спящая за балдахином девочка была настоящей.

— Тихо-тихо, — только и сумел прошептать я, а она всхлипнула еще отчаянней, обхватила меня, прижалась, безнадежно скуля, как побитый зверек.

— Она выгонит меня на улицу! Я никогда не отмоюсь от позора! Кто согласится взять себе воспитательницу, не уследившую за одной-единственной девочкой? Я умру в нищете… Я пойду продавать себя за краюху хлеба… — Она отстранилась, глаза ее покраснели от слез. — Что же мне делать? Скажи, что мне делать?

«Ей нужен человек большой, весомый, чтобы от гнева хозяйского уберег. Обогрел, приголубил. Вот такого искать надо.» — Эхом прозвучал во мне чужой ответ.

— Я не знаю. — Даже во сне я не нашел сил быть честным, слишком уж больно это, слишком тяжело.

Пауза затянулась. Нора ломала пальцы, все глубже погружаясь в отчаяние, я молчал, мучаясь тишиной. Время шло, приближалось утро. Первой сдалась Нора. Ладонью отерла мокрое лицо, пригладила волосы, поправила строгий воротничок платья.

— Мне понятно твое молчание, — наконец сказала она, перебирая поднятые с пола четки, темные зерна, стертые по бокам, щелкали резко и громко, как удары хлыста. — Ты боишься предложить то, в чем я нуждаюсь. Не стыдись. Твой страх оправдан… Убежать со мной из дома, где есть и кров, и стол… Я не стану просить тебя, хоть и готова броситься в ноги, умоляя. Но нет. Ты был ко мне добр, клятвы не связывают нас…

Она бормотала бессвязно, я не мог разобрать и половины сказанного ею, но понимал — в своем горе Нора совсем заплутала, потому и просит о помощи не того, кто на самом деле мог бы ее спасти, а меня. Меня. Безумца, поверившего в сон. Поломойку, как наяву, так и здесь, в скрипучем доме, равнодушном к слезам своих обитателей.

— Но пообещай, что подумаешь о нашем побеге. — Нора отбросила четки, ее руки подрагивали. — Прочь! Прочь из дома в мир настоящий, живой, бескрайний. Представь, только мы с тобой и сотни дорог под ногами. Выбирай и иди. Одна я не сумею, ни за что не решусь. Но вместе! О, вместе нам не будет страшно… Обещаешь представить себе ее — нашу новую свободную жизнь?

Я почти не слышал слов, гул нарастал с каждым мгновением, тьма клубилась между нами, осталась только ее ладонь, сжимающая мою. Нора просила о невозможном. Я мог убежать отсюда в любой момент, она же — плод моего воображения, была заперта, безнадежно и крепко. Откуда было знать ей, что о помощи она молила тюремщика? Что мог я ответить на ее несуществующие слезы, пусть и кажущиеся настолько живыми, что мысли мои обращались раскаленной лавой?

— Обещаю, — пробормотали лживые губы, и губы, выдуманные тут же впились в них, яростно, благодарно, жадно.

Весь день я томился желанием, стыдился сам себя, и не мог думать ни о чем, кроме податливого тела Норы в своих руках. Но стоило обнять ее, стиснуть пальцами, стремясь проникнуть сквозь ткань, кожу и плоть в жаркое ее нутро, как за балдахином принялась ворочаться чертова Китти.

Нора вырывалась из моих рук, поднялась с пола и поспешила на зов. А я остался стоять на коленях, чувствуя, как сердце готовится выскочить из груди, ломая ребра, словно они отсыревшие спички. Момент, ради которого я так стремился скорее вернуться сюда, неумолимо ускользал.

— Нора! — попытался позвать я, но язык не слушался.

Тело вновь стало непослушным и тяжелым, в глаза словно насыпали по горсти песка. Я почувствовал, как ломит спину, как покалывает в затекших плечах. Я просыпался. Нора успокаивала девочку, склонившись над ней. Ее шепот становился все тише, комнату медленно наполнял туман. Я зажмурился, отталкивая его от себя, но было поздно. Нора исчезла, забирая с собой детскую спальню и свои жаркие поцелуи.

По ушам надрывно бил писк телефона. Я нащупал его под подушкой, поднес поближе. Семь утра. Входящий звонок от мамы. Если я когда-нибудь и был готов поднять руку на женщину, подарившую мне жизнь, то именно в эти семь утра.

— Да. — Хриплый от жара и сна голос с трудом прорвался через слипшееся горло.

— Гриша? Гришенька! — Трубка слегка завибрировала от маминого крика. — Ты почему мне не звонишь? Гриша! Я уже купила билет до Москвы…

От таких новостей и мертвец подымится из гроба. Я подскочил с тахты, вытянулся, будто мама могла разглядеть сгорбленную спину и как следует хлопнуть по ней, и зачастил в трубку:

— Да у меня работы куча, мам, прямо вот зашиваюсь. Сутками торчу там, дела, клиенты, мелочи всякие… — Мозг выдавал поток рандомных слов совершенно ничем не связанных с реальностью, но мама слушала, и это меня устраивало. — Начальник крутой вообще, объясняет все, я от него опыта наберусь…

— А учеба как же, сынок? — осторожно спросила мама, когда я на секунду затих, чтобы набрать воздуха в легкие.

— Так совмещать буду! — Выпад был радостно отбит. — Уже предупредил, так они только рады… У них знаешь какая поддержка студентам? Государственная программа.

Перед глазами маячила недовольная физиономия Максима, его заплывшие глазки, осматривающие ободок унитаза на предмет налета, его толстые пальцы, перебирающие купюры в кассе, чтобы выдать мне дневную долю самыми затертыми бумажками. Услышь он бред, который я споро вливал в мамины уши, точно бы слег с инфарктом — сердце, заплывшее жировой сумкой, лопнуло бы от смеха.

— Ну если так… Если хорошо все, — неуверенно проговорила мама. — То я, наверное, билеты сдам… Пока без штрафа стоимость вернуть можно. Да, сынок?

— Сдавай, конечно, ма! А я тебе на неделе может денег пришлю немножко. Тут собралось…

На том конце трубки повисло молчание.

— Мам?

Она всхлипнула, потом еще и еще.

— Совсем ты вырос, Гоше… — Сбилась, помолчала, поправила сама себя. — Гришенька. Вон какой взрослый. В Москве живешь, работаешь… — Слова потонули в рыданиях.

Я представил ее лежащей у стены на продавленном диване. Застиранный халатик, полные колени, растрепанные волосы. Как она плачет, прижав ко рту кулачок, красная, потная, до ужаса одинокая. А за отодвинутой шифоньеркой пустует моя разобранная кровать, такая, как я оставил ее в утро отъезда.

— Мам, ну перестань… — Говорить стало еще сложнее. — Ну чего ты, а? Хорошо же все. Давай, поспи еще, я днем наберу.

— Хорошо, сыночек, я посплю… — Ее голос тут же стал сонным и неразборчивым.

После слез и переживаний она всегда засыпала. Погружалась в странное состояние, сродни коме, — ее не мог разбудить ни шум, ни активное тормашение. Однажды, на вторые сутки сна-не-сна, я перепугался, начал трясти ее, но она только перевернулась на другой бок, оставив на подушке влажное пятно натекшей слюны.

Мама первой нажала на отбой. Пол холодил голые ступни, я еще немного постоял, наблюдая, как просыпается за окном город. На душе было погано. Я ненавидел врать маме. Слишком доверчивой она была, прямо как ребенок или человек, которого легко назвать неполноценным. Она принимала за истину любые мои слова, смотрела снизу-вверх, округляла глаза, кивала головой. Я мог сказать ей, что завтра лечу в космос, а она бы начала переживать — не простыну ли я в пути. Этим легко было пользоваться, что я и делал, но только в случаях, которые правда стоили того.

Приезд мамы сюда оказался бы сродни природному бедствию. Окажись она в одной квартире с теткой, наружу сразу бы вылезли все подробности их последней встречи, а я оказался бы между двух огней — сумасшедших и непредсказуемых. Пришлось бы бежать, куда глаза глядят, хоть на улицу, хоть под лавку зала ожидания Киевского вокзала. Нет уж, благодарю. Пускай скелеты остаются запрятанными в дальний ящик шкафа. А я пока затаюсь здесь — среди скрипов и шорохов, что во сне, что наяву.

Время подползало к половине восьмого. Нужно было собраться с мыслями, принять душ, перекусить чем-нибудь и выдвинуться на смену, но я продолжал стоять, гипнотизируя окно. Холод поднимался от ступней вверх, я чувствовал, как озноб бежит по спине, а руки покрываются пупырышками. Першило в горле, мысли стали тягучими и медленными. С каждой секундой я заболевал все сильнее.