Ольга Погожева – Крест ассасина (страница 18)

– Я люблю Бога, а ты хулишь Его в моём присутствии. Как я должен себя чувствовать, Сабир?

Ассасин кривил губы, усмехался, но на некоторое время всё же оставлял молодого крестоносца в покое. Началась же подобная забава тоже с подачи Сабира. Глядя на выбившийся из-под белого балахона нательный крест Кая, он спросил, не натирает ли ему бечёвка, и в чём вообще смысл носить кусок дерева на шее?

– Святой Иоанн Дамаскин говорил, – улыбнувшись, ответил тогда Кай, – что мы поклоняемся кресту, какого бы он ни был вещества, потому, что он есть знамение Христа распятого. Так же поклоняемся мы и изображению Сына Божьего, Который есть живой образ Бога невидимого. Поклоняемся не веществу, а Творцу вещества. Ведь честь образа восходит к первообразу, и кто кланяется образу, тот поклоняется и изображённому на нём…

Сабир перебил его тотчас, не давая закончить фразы, рассмеялся, забрасывая вопросами и нехитрыми шутками, после которых Кай замолк надолго, не решаясь больше высказывать мысли вслух. Сабир бы восторжествовал, если бы не понимал, что спутник слишком юн, чтобы быть искушённым спорщиком, и вёл слишком уединённую жизнь, чтобы побороть в себе скверную привычку держать язык за зубами.

Так мало-помалу они продвигались на юг. Дорога приближала их к Яффе, и ассасин уже ощущал смутное беспокойство: как только они выйдут за пределы христианских владений, дальнейшая их судьба станет непредсказуемой. Сэр Кай, несмотря на арабский балахон и бронзовый загар, имел ярко выраженную европейскую внешность: капюшон скрывал платиновые волосы, но никак не черты молодого лица, на котором сияли внимательные, ярко-зелёные глаза. Сам Сабир чувствовал себя превосходно как у береговой полосы, так и в глубине палестинских пустынь: знаток нескольких языков и успешный воплотитель различных образов, он считал своей родиной все здешние земли. Ассасин повсюду был одновременно своим и чужим; и потому платил людям их же монетой – безразличия и жестокости – до самой встречи с молодым крестоносцем. И хотя Сабир знал, чем закончится совместное путешествие, интерес к неожиданному попутчику погасить, к своему неудовольствию, не мог.

Возможно, этому способствовало невероятно быстрое заживление его собственной раны, над которой юный лорд поколдовал ещё в начале пути. Сабир не признавался, но от глубокого ранения не осталось и следа буквально на следующее же утро – чудо, которого ассасин объяснить не мог, а потому тщательно, но безрезультатно старался забыть.

– Подождёшь у ворот, – обратился к Каю ассасин, когда вдали показались высокие стены Яффы. – Наберёшь воды в колодце, напоишь коней. Я раздобуду всё остальное.

Кай молча кивнул: в их паре всё решал Сабир. Юный лорд не жаловался: он привык к подчинению. В детстве – Роланд, после – наставники в монастыре, затем отец, и вот теперь – стыдно признать – палестинский убийца Сабир.

Ассасин поглубже натянул капюшон, скрывая смуглое лицо от подозрительных взглядов вооружённых всадников, и сгорбился в седле, пропуская их мимо себя. С приближением к городу боевые отряды встречались им всё чаще; чувствовалось всеобщее напряжение. Кай то и дело вспоминал брата и сестру Штрауб: Гуго поступил верно, покинув Тир, но, по мнению крестоносца, продвинулся недостаточно далеко, чтобы уйти от опасности.

– Я быстро, – пообещал ассасин, остро глянув на молодого рыцаря.

Кай молча кивнул, с трудом перебрасывая ногу через круп коня и спрыгивая на землю. Его раны, в отличие от Сабира, заживали не в пример медленнее: по-прежнему болела голова, тревожило плечо и бедро, утомительная слабость не покидала уставшее тело.

Ассасин уже скрылся в толчее у городских ворот, когда Кай привязал лошадей у поилки и направился к колодцу. К тому времени, как он напоил взмыленных животных и пополнил запасы воды, солнце уже перевалило за полдень и медленно клонилось к закату. Сабир задерживался, и Кай прилёг в тени раскидистого тамариска, у которого обыкновенно останавливались менялы перед заходом в Яффу. Сейчас дорога к воротам постепенно пустела: кто разжился ценным товаром, спешил укрыться за городскими стенами до наступления темноты.

Бросив ещё один взгляд на рассёдланных лошадей, Кай опустил веки, устраиваясь поудобнее. Ехать собирались всю ночь, и ему бы не помешал отдых.

– Простите за дерзость, господин, но… вы – Кай? Сэр Кай Ллойд?

Молодой рыцарь вздрогнул, распахивая глаза, резко сел, не обращая внимания на острую боль в плече. Перед ним стояла незнакомка в хиджабе с открытым лицом; в руках она держала корзину, полную сена. Очевидно, женщина возвращалась с полевых работ; уставшая, изнемогшая после изнурительного труда, она оказалась в числе последних работников, возвращавшихся в город. У тамариска, под которым прилёг Кай, она остановилась не случайно: теперь, когда юный лорд открыл глаза, женщина рассматривала его с подозрением, перераставшим в непоколебимую уверенность. Она оказалась молода и, несмотря на коричневый загар и измождённый вид, по-своему привлекательна. Траурные одежды выдавали в ней вдову; кисти рук, державшие корзину, не огрубели от тяжёлого труда, но после долгого дня в поле исцарапались и перепачкались землёй.

– Я не могла ошибиться, – продолжила она. – Я каждый день ищу его лицо в толпе. И вы с ним так неуловимо похожи…

– С кем? – хрипло спросил Кай, поднимаясь на ноги.

– С вашим братом, – просто пояснила женщина, так спокойно, словно они были знакомы уже много лет, – с сэром Роландом Ллойдом. Он рассказывал о вас… о тебе, юный рыцарь. Показывал свои картины – он прекрасный художник. Рисовал по памяти твоё лицо. Меня тоже рисовал – я храню эти холсты. А ещё он носил в медальоне локон твоих белых волос. Говорил, вы были очень близки…

– Вы знаете моего брата? – едва не задохнулся Кай. – Правда?!

Женщина нехорошо усмехнулась.

– Лучше, чем хотела бы. Он посещал меня в Яффе. После смерти мужа я имею свой дом, но не имею средств, чтобы его содержать. Твой брат… помогал мне. Заходил время от времени, оставлял деньги.

Кай не сразу понял; но когда до него дошло – вспыхнул, не зная, куда девать глаза. Женщина казалась привлекательной – хиджаб не скрывал выразительных тёмных глаз, полных губ, гладкой смуглой кожи; а ткань верхней одежды, хотя и ниспадала до самой земли, но не сковывала движений по-девичьи гибкого стана.

– Ещё он обещал увезти меня отсюда, – красиво очерченные губы незнакомки дрогнули, взгляд плеснул яростью и болью. – И я поверила. Не ему, о юный рыцарь! Но слову лорда, которое он дал. Я знаю, что это много значит для таких, как вы. Но тем не менее Роланд – мой Роланд – уехал несколько дней назад, предупредив, что это был наш последний раз. Даже не сказал, куда едет. Я не питала особых надежд, ведь я жила на его деньги после смерти мужа. Целомудренные женщины так не поступают. Люди уже прозвали меня шармутой*… Я своей вины не отрицаю: то, что я полюбила Роланда, мой грех. Твой брат не взял бы меня в жёны. Но увезти отсюда он мог. Куда угодно. Теперь, когда я тяжела от него…

(*араб. – шлюха).

Кай сглотнул, затряс головой, словно отгоняя наваждение.

– Вы… ты… беременна от него? – шёпотом спросил он. – Правда?

– Мне нет смысла лгать тебе, о юный рыцарь, – с горечью выговорила женщина. – Потому что я не собираюсь ничего просить у тебя. Ты не в ответе за грехи своего брата. Будь он мёртв, я бы пала тебе в ноги, умоляя взять себя в жёны. Но пока он жив… ему и отвечать перед Аллахом… или перед Христом, если бы только он верил в своего Бога! Когда моя тяжесть станет видна для людей… знаешь ли ты, сэр Кай, что последует за этим? О-о, вижу по глазам, догадываешься! У меня нет родственников, которые бы заступились за меня, нет друзей. Муж мой был стар и бесплоден, так что даже скрыв своё растущее чрево от чужих глаз, я не сумею солгать людям о том, что взяла на воспитание внебрачного ребёнка моего покойного Хасима! Я обречена на позорную смерть, и это нерождённое дитя – тоже. И поверь мне, юный рыцарь, это самый лёгкий путь из возможных! Моя мать в своё время поступала проще: когда рождались девочки, неугодные отцу – он желал лишь наследников – она душила их тотчас после родов, не давая им сделать и нескольких вдохов. Я была старшей, и потому выжила – мать всё надеялась, что следующие дети родятся мальчиками. Мне приходилось порой помогать ей… и это то зрелище, которое я никогда не забуду, сэр Кай! Поэтому где бы ты ни повстречал своего брата – если доживёшь до этого дня – передай ему, что я не стану умерщвлять своё дитя! И когда меня потащат за волосы на городскую площадь или придут в дом, чтобы сжечь вместе с плодом – скажи ему, что наша кровь на его руках! Свои я марать не стану – даже ради него!

Кай стоял ни жив ни мёртв; рассматривал незнакомку, которая то сжимала, то разжимала кулаки; кусала губы, морщила лоб, сдерживая злые слёзы. Получалось у неё плохо: несколько крупных капель сорвались из переполненных влагой глаз, сбежали по щекам. Теперь только Кай понял, что женщина действительно была молода, хотя и казалась старше из-за мешковатой одежды и платка, натянутого едва ли на не самые глаза. Очевидно, того же возраста, что и Ева, – просто пережить ей довелось чуть больше, чем баронессе Штрауб, а теперешние потрясения лишь довершали картину, тенями разукрашивая усталое лицо.