Ольга Погодина – Пржевальский (страница 47)
Тем временем, лишенные строгого начальника, казаки начали вести себя скверно и пьянствовать. Только к марту болезнь, наконец, стала утихать, хотя не прошла совсем. Пржевальский уже мог охотиться и с нетерпением рисовал планы возвращения, хотел выехать в начале марта понаблюдать за пролетом птиц, но его все время что-то задерживало. Раздраженный и от болезни, и от сидения в Зайсане, Пржевальский прогоняет своего спутника Чебаева, на которого раньше очень полагался.
«18 марта. Завтра, наконец, мы уходим из Зайсана. Радость неописанная. Избавляемся мы, наконец, от тюрьмы, в которой сидели целых три месяца. Такого трудного времени еще не было в моей жизни: болезнь, казаки, местный люд — все собралось вместе. Немного можно сказать хорошего про любую из наших азиатских окраин, а Зайсан притом еще одно из самых худших мест, мною виденных в Азии.
Совсем собрались и уложились, как вдруг в 4 часа пополудни неожиданный сюрприз: получена эстафета из Семипалатинска. В ней меня извещают, что китайцы требуют от Колпаковского выдачи бежавших к нам дунган, иначе грозят вторжением своих войск; вместе с тем Кауфман и Полторацкий предлагают мне подождать с выступлением в путь до получения ответа на этот счет из Петербурга. Вот несчастье! Весьма возможно, что мы теперь и совсем не пойдем в Тибет. Между тем, все снаряжено и закуплено, денег истрачено многое множество. Не желая оставаться в Зайсане, я решил все-таки выступить завтра, но дойти только до деревни Кендерлык и там ожидать, что будет далее. Теперь я буду так же тревожно ждать, как некогда в саду алашанского князя перед выступлением в Гань-су».
Они выступили из Зайсана 19 марта, и Пржевальский все еще частично едет в арбе, а частично верхом. Несчастья продолжают следовать одно за другим: вначале фотоаппарат, выписанный из Петербурга, оказался испорченным, поскольку везший его полковник Ребендер провалился под лед на Иртыше; но это лишь небольшая неприятность. 25 марта 1878 года Пржевальского догоняет по-настоящему тяжелая весть:
«Глубоко тяжелую весть получил я сегодня телеграммою от брата из Москвы: 18 июня прошлого года моя мамаша скончалась. Полугодом раньше ее умер мой дядя. Невознаградимы для меня эти потери, понесенные в такой короткий срок. Если бы я не возвращался из Гучена в Зайсан, то о смерти матери не знал бы до окончания путешествия. Быть может, это было бы к лучшему. Теперь же к ряду всех невзгод прибавилось еще горе великое. Я любил свою мать всей душой. С ее именем для меня соединены отрадные воспоминания детства и отрочества, беззаботно проведенные в деревне. И сколько раз я возвращался в свое родимое гнездо из долгих отлучек, иногда на край света. И всегда меня встречали ласка и привет. Забывались перенесенные невзгоды, на душе становилось спокойно и радостно. Я словно опять становился ребенком. Эти минуты для меня всегда были лучшей наградой за понесенные труды…
Буря жизни, жажда деятельности и заветное стремление к исследованию неведомых стран Внутренней Азии — снова отрывали меня от родного крова. Бросалось многое, даже очень многое, но самой тяжелой минутой всегда было для меня расставание с матерью. Ее слезы и последний поцелуй еще долго жгли мое сердце. Не один раз среди дикой пустыни или дремучих лесов моему воображению рисовался дорогой образ и заставлял уноситься мыслью к родному очагу…
Женщина от природы умная и с сильным характером, моя мать вывела всех нас на прочный путь жизни. Ее советы не покидали меня даже в зрелом возрасте. Правда, воспитание наше было много спартанским, но оно закаляло силы и сделало характер самостоятельным. Да будет мир праху твоему, моя дорогая мамаша!
Если мне суждено довести до конца предпринятое путешествие, то его описание будет посвящено твоей памяти, как некогда при жизни я порадовал тебя посвящением моего первого путешествия в Уссурийском крае».
29 марта экспедиция подошла к деревне Кендерлык; здесь Пржевальского застал ответ на его запрос касательно продолжения экспедиции — и ответ неутешительный:
«Перед вечером получил от графа Гейдена телеграмму, в которой объяснено, что военный министр находит неудобным, при настоящих обстоятельствах, мое движение в глубь Китая. Теперь более уже невозможно колебаться. Как ни тяжело мне, но нужно покориться необходимости — и отложить экспедицию в Тибет до более благоприятных обстоятельств. Тем более, что мое здоровье плохо — общая слабость и хрипота горла, вероятно, вследствие употребления йодистого калия.
Пожалуй, что сам отказ идти теперь в экспедицию, даже болезнь и возвращение из Гучена случились к моему счастью. Больной теперь, я почти наверное не мог бы сходить в Тибет. Только сам я не хотел и не мог отказаться от мысли, хотя внутренне предугадывал неудачу».
Пржевальский подает рапорт в Генштаб с просьбой разрешить ему завершить экспедицию и возвратиться в Петербург по состоянию здоровья. Оставшись еще на день поохотиться на тетеревов (вот неугомонный!) он возвращается в Зайсан, за неделю распродает снаряжение и выезжает в Семипалатинск.
«31 марта 1878 г. Сегодня исполнилось мне 39 лет, и день ознаменовался для меня окончанием экспедиции, далеко не столь триумфальным, как мое прошлое путешествие по Монголии. Теперь дело сделано лишь наполовину: Лоб-нор исследован, но Тибет остается еще нетронутым. В четвертый раз я не могу попасть туда: первый раз вернулся с Голубой реки; второй — с Лоб-нора, третий — из Гу-чена; наконец, в четвертый раз экспедиция остановлена в самом ее начале.
Я не унываю! Если только мое здоровье поправится, то весною будущего года снова двинусь в путь.
Хотя остановка экспедиции совершилась не по моей вине и притом я сознаю, что это самое лучшее при настоящем состоянии моего здоровья, — все-таки мне крайне тяжело и грустно ворочаться назад. Целый день вчера я был сам не свой и много раз плакал. Даже возвращение в Отрадное теперь мало радует.
Правда, жизнь путешественника несет с собой много различных невзгод, но зато она дает и много счастливых минут, которые не забываются никогда.
Абсолютная свобода и дело по душе — вот в чем именно вся заманчивость странствований. Не даром же путешественники никогда не забывают своей труженической поры, даже среди самых лучших условий цивилизованной жизни.
Прощай же, моя счастливая жизнь, но прощай ненадолго! Пройдет год, уладятся недоразумения с Китаем, поправится мое здоровье, и тогда я снова возьму страннический посох и снова направлюсь в азиатские пустыни…
Перерыв, но не конец дневника».
Глава восьмая. Прерванная экспедиция
Экспедиция Пржевальского была прервана из-за «кульджинского вопроса». Еще в 1871 году, чтобы создать защитный барьер между своими среднеазиатскими владениями и поддерживаемым Англией государством Якуб-бека, Россия ввела войска в Илийский (Кульджинский) край. В то время Якуб-бек разбил войска империи Цин, и китайцы приветствовали приход русских. Но в 1878 году после смерти Якуб-бека и подавления восстания положение в корне изменилось. Китайцы решительно потребовали выдать им дунган, бежавших в Россию и вывести русские войска из Кульджи. Переговоры выявили ряд спорных вопросов, которые были решены только в 1881 году подписанием Петербургского договора между Китаем и Россией. На тот момент, когда принималось решение о завершении экспедиции, обстановка была накалена до предела и вот-вот могла вспыхнуть война.
«Оставив верблюдов и все снаряжение экспедиции на посту Зайсанском, я отправляюсь в Санкт-Петербург с тем, чтобы будущей зимою, в январе или феврале 1879 года, снова двинуться в путь…»[93]
23 мая 1878 года Николай Михайлович вернулся в Петербург, где его ожидало звание полковника. Как уже говорилось выше, петербургские врачи сочли причиной его болезни нервное переутомление (тогда вообще в моде были такие диагнозы, как, например, «нервная горячка»). Хотя не исключено, что от долгой антисанитарии, питья соленой воды и однообразного питания у путешественника и его спутников действительно могли развиться болезни, связанные с обменом веществ.
Ему была рекомендована жизнь в деревне и 2 июня 1878 года Пржевальский получил отпуск на четыре месяца, которые провел в любимом Отрадном. Однако уже к этому времени отчет о Лобнорской экспедиции был не только написан, но и издан Русским географическим обществом и практически сразу переведен на английский и немецкий языки[94]. Научное сообщество приняло результаты экспедиции с восторгом, которого сам Пржевальский не испытывал. И это на самом деле был величайший успех! Парижское географическое общество присвоило ему золотую медаль, французская Академия наук избрала его почетным членом. В Берлине путешественнику присудили золотую медаль Гумбольдта. В Германии, как и в других странах, появилось много статей о Пржевальском, Председатель Берлинского географичского общества барон Рихтгофен в своей брошюре отозвался о нем как о «гениальном путешественнике».
Географические открытия Пржевальского вошли в ряд крупнейших в XIX веке. Так, открытие хребта Алтын-Таг, северной оконечности Тибетского нагорья, увеличило протяженность последнего на 300 километров севернее, чем это было известно. Оно также объяснило, почему Великий шелковый путь проходил через озеро Лобнор. Сам Пржевальский, пройдя этим путем, выразился просто: «Это потому, что под горами скорее можно было найти корм для скота и ключи воды».