Ольга Погодина – Пржевальский (страница 42)
Обследованный экспедицией северный склон Алтынтага оказался не богат животной жизнью. По сообщениям местных, зверей было намного больше на высоком плато, по южную сторону описываемых гор, в особенности под горами и в горах Чаментаг. В течение сорока дней охотничий отряд Пржевальского прошел у подножия Алтынтага и в самих этих горах ровно пятьсот верст (!), но за все это время встретили, и то случайно, лишь одного дикого верблюда.
15 января Пржевальский записал в своем дневнике: «Сегодня исполнилось десятилетие моей страннической жизни. 15 января 1867 г., в этот самый день, в 7 часов вечера, уезжал я из Варшавы на Амур. С беззаветной решимостью бросил я тогда свою хорошую обстановку и менял ее на туманную будущность. Что-то неведомо тянуло вдаль на труды и опасности. Задача славная была впереди; обеспеченная, но обыденная жизнь не удовлетворяла жажде деятельности. Молодая кровь била горячо, свежие силы жаждали работы. Много воды утекло с тех пор, и то, к чему я так горячо стремился, — исполнилось. Я сделался путешественником, хотя, конечно, не без борьбы и трудов, унесших много сил…»
В тот день судьба поднесла Пржевальскому подарок, который был его достоин, — отряд встретил, наконец, дикого верблюда.
«Стоянка была в эту ночь в горном ущелье на высоте 10 000 футов, утром стоял мороз −17° и дул восточный ветер. Все верблюды были уже завьючены, и их начали связывать в караван, как вдруг один из казаков заметил, что шагах в 300 от нас ходит какой-то верблюд. Думая, что это один из наших вьючных, тот же казак закричал другим, чтобы они поймали ушедшего и привели его к каравану. Между тем, осмотревшись кругом, казаки увидели, что все наши одиннадцать верблюдов налицо. Ходивший вдали, несомненно, был дикий, шедший вниз по ущелью; увидав наших верблюдов, он побежал к нам рысью, но, заметив вьюки и людей, сначала приостановился, а потом в недоумении начал отбегать назад. „Верблюд, дикий верблюд“, — закричали мне разом все казаки. Я схватил бывший уже за спиною штуцер Ланкастера и выбежал вперед. Дикий гость в это время был уже на расстоянии около 500 шагов и, остановившись, смотрел в нашу сторону, все еще не поняв, в чем дело. Несколько мгновений я медлил стрелять, хорошо зная, что на таком расстоянии в холод, да притом как раз против солнца, невозможно попасть даже в большую цель. В это время дикий верблюд отбежал еще несколько десятков шагов и снова остановился. Далее медлить было невозможно. Осторожный зверь, несомненно, ушел бы без выстрела. Я спустил курок, поставив прицел на 500 шагов, и пуля сделала рикошет, не долетев до цели; вторая пуля, пущенная в бег, опоздала. Верблюд кинулся со всех ног, — только мы его и видели. Пробовал я с казаком погнаться на лошади, но это ни к чему не привело. Не только дикий, но и домашний верблюд, бегают шибче хорошего скакуна; наши же две клячи едва волокли ноги. Так и ушел от нас редчайший зверь. Притом экземпляр был великолепный: самец средних лет, с густой гривой под шеей и высокими горбами. Всю жизнь не забуду этого случая!»
Из других зверей охотники добыли только кулана и самку яка. Вообще поход, как и вся экспедиция, выдался неудачным. Мороз стоял до −27 °C. Топлива было мало, а на бесплодном высокогорье охотники не могли добыть себе хорошего мяса и принуждены были некоторое время питаться зайцами. На местах остановок рыхлая, глинисто-соленая почва мигом разминалась в пыль, которая толстым слоем ложилась везде в юрте. Охотники не умывались по целой неделе и были грязны до невозможности.
Проведя неделю возле ключа Чаглык и сделав здесь определение долготы и широты, Пржевальский с неохотой принял решение вернуться на Лобнор наблюдать пролет птиц, время которого уже приближалось. Двое проводников-охотников должны были вернуться опять в горы и искать дикого верблюда, за шкуру которого Пржевальский назначил цену в сто рублей — в пятьдесят раз больше той, по которой местные охотники продавали верблюжьи шкуры, если им удавалось добыть это животное.
Такая щедрость сработала: «Охотники, отправленные на поиски дикого верблюда, вернулись на Лобнор только 10 марта, но зато с добычей. В окраине Кум-тага они убили самца-верблюда и самку; притом, совершенно неожиданно, приобрели молодого из утробы убитой матери. Этот молодой должен был родиться на следующий день.
Шкуры всех трех экземпляров были превосходные; сняты и препарированы как следует. Этому искусству мы сами обучили посланных охотников. Черепа также были доставлены в исправности.
Через несколько дней я получил еще шкуру дикого верблюда (самца), убитого на нижнем Тариме. Этот экземпляр был, немного хуже первых, так как, живя в более теплой местности, уже начал линять; притом его и обдирали неумеючи.
Нечего и говорить, насколько я был рад приобрести, наконец, шкуры того животного, о котором сообщал еще Марко Поло, но которого до сих пор не видал ни один европеец».
Глава седьмая. Успехи и неудачи
В первых числах февраля экспедиция пришла на Лобнор, по дороге миновав озеро Кара-Буран («Черная буря»), разливающееся из устья Тарима.
«По рассказам туземцев, описываемое озеро лет тридцать назад было глубже и гораздо чище. С тех пор Тарим начал приносить меньше воды, озеро мелеть, а тростники размножаться. Так продолжалось лет двадцать, но теперь уже шестой год как вода в Тариме снова прибывает и, не имея возможности поместиться в прежней, ныне заросшей тростником рамке озера, заливает его берега. Таким образом, весьма недавно образовалась полоса чистой воды, протянувшаяся вдоль всего южного берега Лобнора. Здесь на дне видны корни и стволы некогда росшего на суше тамариска; притом глубина большей частью только 2–3 фута, изредка 4–6 футов; от берега шагов на триста, даже на пятьсот, не глубже одного фута. Такое же мелководье встречается и по всему Лобнору; только местами, в омутах, и то изредка, можно встретить глубину в 10, иногда 12–13 футов. Вода везде светлая и пресная»[84].
Уже из описаний Пржевальского становится понятна загадка Лобнора — озеро изменчиво и может быстро мелеть или менять очертания. Современный путешественник уже не найдет его точно в том месте, где его наблюдали члены экспедиции: Лобнор времен Пржевальского обмелел, Тарим изменил свое русло и разлился в другом месте. Этим объясняется, почему Лобнор помещался на разных картах в самых разных местах.
В этот приход экспедиция не только наблюдала весенний пролет птиц, но и исследовала нижнее течение реки Яркенд-Тарим. Местность вокруг Лобнора была населена таримцами или кара-курчинцами, как называет их Пржевальский, жившими в 11 деревнях вокруг озера общей численностью до 300 человек. Далее Пржевальский высказывается, как сейчас принято говорить, крайне неполиткорректно, можно даже сказать, расистски, но при этом полностью противореча современным последователям «чистоты арийской расы». Это очень забавно, поэтому приведу отрывок из его рассуждений о таримцах:
«Относительно наружного типа каракурчинцы, так же, как и обитатели Тарима, представляют смесь различных физиономий, между которыми иные напоминают монгольскую породу. В общем, все-таки господствует тип арийского племени, хотя далеко не чистый. Сколько я мог заметить, характерными чертами каракурчинцев служат: средний и малый рост; слабое телосложение со впалой грудью; сравнительно небольшая голова, правильный, недлинный череп; выдающиеся скулы и острый подбородок; малая борода вроде эспаньолки, еще меньшие усы и баки; вообще слабый рост волос на лице; часто толстые, как бы вывороченные, губы; наконец, темный цвет кожи, отчего, быть может, произошло и само назнание каракурчинцы (кара-кошун), т. е. черный кошун.
Плывя вниз по Тариму, узкому и извилистому, по берегам же обросшему огромными тростниками, путешественник вдруг видит на берегу реки три, четыре лодки, а за ними небольшую, свободную от тростника площадку, на которой тесно стоят несколько квадратных загородей из тростника. Это деревня. Жители, завидев незнакомого человека, попрятались и украдкой выглядывают сквозь тростниковые стены своих жилищ. Заметив же гребцов из своих и своего начальника, вылезают к берегу и помогают причаливать лодке. Выходишь на берег и осмотришься кругом. Везде болото, тростник — и больше ничего; клочка нет сухого. Дикие утки и гуси полощутся возле самого жилья, а в одной из таких деревень, чуть не между самими постройками, спокойно рылся в болоте старый кабан.
Идем в само жилище. Это — квадратная загородка из тростника, который один служит материалом для всей постройки; даже столбы, по углам и в середине фасов, сделаны из тростника, связанного в снопы. Тот же тростник настлан на земле и служит хотя малой покрышкой болотистой почвы — по крайней мере, сидишь не прямо на грязи. В некоторых жилищах я встречал еще в половине марта зимний лед под тростником на полу. Каждый фас описываемого жилья имеет сажени три в длину; с южной стороны проделано отверстие для входа; крыша настлана также тростником, но до того плохо, что не слишком защищает даже от солнца, не только что от непогоды. Таковы также и стены; во время бури ветер проходит сквозь них не труднее, чем и через заросли камыша вообще.