Ольга Погодина – Пржевальский (страница 28)
19 августа экспедиция снова двинулась в путь. Пески Кузупчи по-прежнему протянулись слева, а справа дорога определялась течением Хуанхэ. Летняя жара страшно утомляла в пути. Хотя путники и вставали с рассветом, но питье чая, укладка вещей и вьюченье верблюдов, отнимали время, и солнце уже поднималось довольно высоко.
«Порядок наших вьючных хождений всегда был один и тот же. Мы с товарищем ехали впереди своего каравана, делали съемку, собирали растения или стреляли попадавшихся птиц; вьючные же верблюды, привязанные за бурундуки один к другому, управлялись казаками. Один из них ехал впереди и вел в поводу первого верблюда, а другой казак вместе с проводником-монголом, если таковой был у нас, замыкали шествие. Так идешь, бывало, часа два, три по утренней прохладе; наконец солнце поднимается высоко и начинает жечь невыносимо. Раскаленная почва пустыни дышит жаром, как из печи. Становится очень тяжело: голова болит и кружится, пот ручьем льет с лица и со всего тела; чувствуешь полное расслабление и сильную усталость. Животные страдают не менее нас. Верблюды идут, разинув рты и облитые потом, словно водой; даже наш неутомимый Фауст бредет шагом, понурив голову и опустив хвост. Казаки, которые обыкновенно поют песни, теперь смолкли, и весь караван тащится молча, шаг за шагом, словно не решаясь передавать друг другу и без того тяжелые впечатления.
Если на счастье попадется дорогой монгольская юрта или китайская фанза, то спешишь туда со всех ног, намочишь голову и фуражку, напьешься воды, а также напоишь лошадей и собаку; разгоряченным же верблюдам воды давать нельзя. Однако такая отрада продолжается недолго: через полчаса или менее все сухо по-прежнему, и опять жжет тебя палящий зной.
Наконец приближается полдень надо подумать об остановке. „Далеко ли до воды?“ — спрашиваешь у встречного монгола и с досадой услышишь, что нужно пройти еще 5–6 верст.
Добравшись наконец до колодца и выбрав место для палатки, мы начинаем класть и развьючивать верблюдов. Привычные животные уже знают в чем дело и сами поскорее ложатся на землю. Затем ставится палатка и стаскиваются в нее необходимые вещи, которые раскладываются по бокам; в середине же расстилается войлок, служащий нам постелью. Далее собирается аргал и варится кирпичный чай, который летом и зимой был нашим обычным питьем, в особенности там, где вода оказывалась плохого качества. После чая, в ожидании обеда, мы с товарищем укладываем собранные дорогой растения, делаем чучела птиц, или, улучив удобную минуту, я переношу на план сделанную сегодня съемку.
Такая работа в жилых местах обыкновенно прерывается несколько раз по случаю прихода монголов из ближайших юрт; эти гости, как обыкновенно, лезут со всевозможными расспросами или просьбами и в конце концов так надоедают, что мы их прогоняем вон.
Между тем пустой желудок сильно напоминает, что время обеда уже наступило, но, несмотря на это, нужно ждать, пока сварится суп из зайцев или куропаток, убитых дорогой, или из барана, купленного у монголов. Впрочем, последнее кушанье мы имели редко, так как часто вовсе нельзя было купить барана или нужно было платить очень дорого; поэтому охота составляла главный источник нашего продовольствия. Часа через два по приходе на место обед готов, и мы принимаемся за еду с волчьим аппетитом. Сервировка у нас самая простая, вполне гармонирующая с прочей обстановкой: крышка с котла, где варится суп, служит блюдом, деревянные чашки, из которых пьем чай, тарелками, а собственные пальцы заменяют вилки; скатерти и салфеток вовсе не полагается.
Обед оканчивается очень скоро; после него мы снова пьем кирпичный чай; затем идем на экскурсию или на охоту, а наши казаки и монгол-проводник поочередно пасут верблюдов.
Наступает вечер; потухший огонек снова разводится; на нем варятся каша и чай. Лошади и верблюды пригоняются к палатке, и первые привязываются, а последние, сверх того, укладываются возле наших вещей или неподалеку в стороне. Ночь спускается на землю; дневной жар спал и заменился вечерней прохладой. Отрадно вдыхаешь в себе освеженный воздух и, утомленный трудами дня, засыпаешь спокойным, богатырским сном».
Южная часть высокого нагорья Гоби, к западу от среднего течения Хуанхэ, представляла собой дикую и бесплодную пустыню, населенную монголами-олютами и известную под именем Алашань[50] или Заордос. Местность эта открылась путешественникам голыми сыпучими песками, которые тянулись к западу до реки Эцзинэ, на юге простирались до высоких гор провинции Ганьсу, а на севере сливались с бесплодными глинистыми равнинами средней части Гобийской пустыни. Алашаньская пустыня на сотни верст представляла собой одни голые сыпучие пески. В них нигде не было ни капли воды, ни птиц, ни зверей. Растительность тоже была крайне бедна — в основном корявые кусты саксаула и редкие пучки трав. Однако летняя жара закончились, так что путники без особенного утомления делали свои переходы.
14 сентября экспедиция пришла в город Диньюаньин[51] и в первый раз за все время экспедиции встретила радушный прием местного князя (амбаня), по приказанию которого навстречу выехали трое чиновников и проводили путешественников в заранее приготовленную фанзу. Узнав из тщательных расспросов, что это не миссионеры, к которым, как выяснилось, князь относился весьма отрицательно, он встретил их весьма приветливо.
Город также ранее подвергся нападению дунганов, которые, однако, не смогли взять окруженную глинобитными стенами крепость. Внутри крепости жил амбань, имени которого путешественники не узнали, так как это считалось среди монголов грехом. Он состоял в родстве с императорским домом через женитьбу на одной из принцесс, уже к тому моменту умершей. Пржевальский описывает его как человека лет сорока, взяточника и тирана, полностью окитаившегося и сильно преданного курению опиума. У амбаня было трое взрослых сыновей, с которыми русские вскоре подружились. При дворе амбаня оказался лама Балдын-Сорджи, который бывал в Пекине и Кяхте, а потому знал русских. Присутствие этого человека послужило на пользу экспедиции.
«Сорджи находился также в числе трех лиц, высланных князем вперед узнать, кто мы такие. Он потом объяснил алашаньскому амбаню, что мы действительно русские, а не какие-либо другие иностранцы. Впрочем, монголы всех европейцев крестят общим именем русских, так что обыкновенно говорят: русские-французы, русские-англичане, разумея под этими именами французов и англичан; притом номады везде думают, что эти народы находятся в вассальной зависимости от цаган-хана, то есть белого царя…»
Через пару дней путешественники встретились с сыновьями амбаня, которые засыпали их вопросами, обменялись с ними подарками, а еще через несколько дней удостоились встречи с самим амбанем.
«Самое свидание происходило в восемь часов вечера в приемной фанзе амбаня. Эта фанза очень хорошо убрана; в ней даже стоит большое европейское зеркало, купленное за 150 лан в Пекине. На столах в подсвечниках горели стеариновые свечи, и было приготовлено для нас угощение из орехов, пряников, русских леденцов со стихами на обертках, яблок, груш и прочего.
Когда мы вошли и поклонились князю, то он пригласил нас сесть на приготовленные места, казак же стал у дверей. Кроме амбаня, в фанзе находился китаец, богатый пекинский купец, как я узнал впоследствии. В дверях фанзы и далее в прихожей стояли адъютанты князя и его сыновья, которые должны были присутствовать при нашем приеме. После обычных расспросов о здоровье и благополучии пути амбань сказал, что, с тех пор как существует Ала-шань, в нем не был еще ни один русский, что он сам видит этих иностранцев в первый раз и очень рад нашему посещению.
Затем он начал расспрашивать про Россию: какая у нас религия, как обрабатывают землю, как делают стеариновые свечи, как ездят по железным дорогам и, наконец, каким образом снимают фотографические портреты? „Правда ли, — спросил князь, — что для этого в машину кладут жидкость человеческих глаз?“ Для такой цели, продолжал он, миссионеры в Тянь-дзине выкалывали глаза детям, которых брали к себе на воспитание; за это народ возмутился и умертвил всех этих миссионеров. Получив от меня отрицательный ответ, князь начал просить привезти ему машину для снимания портретов, и я едва мог отделаться от подобного поручения, уверив, что дорогой стекла машины непременно разобьются».
Амбань разрешил путешественникам съездить на охоту в соседние горы, чем Пржевальский, конечно же, не мог пренебречь. Здесь ему довелось поохотиться на горных баранов куку-яманов, во множестве водившихся в горах Алашаня.
«Во время пребывания в Алашаньских горах мы с товарищем по целым дням охотились за описываемыми животными. Не зная местности, я брал с собой в проводники охотника-монгола, до тонкости изучившего горы и характер куку-яманов. Ранней зарей выходили мы из палатки и поднимались на гребень хребта, лишь только солнце показывалось из-за горизонта. В ясное и тихое утро панорама, расстилавшаяся отсюда перед нами по обе стороны гор, была очаровательная. На востоке узкой лентой блестела Хуанхэ, и, словно алмазы, сверкали многочисленные озера, рассыпанные возле города Нинся. К западу широкой полосой уходили из глаз сыпучие пески пустыни, на желтом фоне которых, подобно островам, пестрели зеленеющие оазисы глинистой почвы. Вокруг нас царила полная тишина, изредка нарушаемая голосом оленя, зовущего свою самку. Иногда целые полдня проводили мы, высматривая баранов, и все-таки не находили их».