Ольга Погодина – Пржевальский (страница 11)
Береговые леса, которые по мере удаления от реки становятся еще гуще и величественнее, состоят из смеси различных лиственных пород: ясеня, клена, ильма, акации, ореха, пробки, маакии, между которыми попадаются изредка яблоня, черешня и довольно обширные кущи дуба, осины и черной березы. Среди этих лесов разбросано множество лужаек, покрытых самым разнообразным ковром цветов и отчасти напоминающих европейские луга… Но лишь только перейти к низменным равнинам, то опять являются непроходимые заросли тростеполевицы, многочисленные озера с тростником и кочками, поросшими осокою; словом, все те страшные трущобы, которыми так богато нижнее течение Уссури и через которые в иных местах совершенно невозможно пробраться».
Надо ли говорить, что исследования Пржевальского, особенно собирание им гербариев, вызывали непонимание и насмешки у его малограмотных спутников и случайных знакомых? Это и сейчас было бы так, а что говорить о нравах, царивших в тех местах более 150 лет назад? Этот увлеченный и хорошо образованный человек был достаточно молод, чтобы не сдержаться и об этом с горечью упомянуть:
«Во время следования в лодке, что происходило крайне медленно против быстрого течения, мы с товарищем обыкновенно шли берегом, собирали растения и стреляли попадавшихся птиц. То и другое сильно замедлило движение вперед и невообразимо несносно было для гребцов-казаков, которые на подобного рода занятия смотрели как на глупость и ребячество. Одни, из них, более флегматические, постоянно презрительно относились к моим птицам и травам; другие же, думая, что собираемые растения какие-нибудь особенно ценные, но только они не знают в них толку, просили открыть им свой секрет. Станичные писари и старшины как люди более образованные зачастую лезли с вопросами вроде таких: „Какие вы это, ваше благородие, климаты составляете?“ А однажды старик-казак, видя, что я долго не сплю и сушу растения, с полным участием и вздохом сказал: „Ох, служба, служба царская, много она делает заботы и господам“.
Про ботаника Максимовича[27], который был на Уссури в 1860 году, казаки помнят до сих пор и часто у меня спрашивали: „Кто такой он был, полковник или нет?“ В станице Буссе, на верхней Уссури, мне случилось остановиться на той же самой квартире, где жил Максимович, и когда я спросил про него хозяйку, то она отвечала: „Жил-то он у нас, да бог его знает, был какой-то травник“. „Что же он здесь делал?“ — спрашивал я хозяина. „Травы собирал и сушил, зверьков и птичек разных набирал, даже ловил мышей, козявок и червяков, — одно слово, гнус всякий“, — отвечал он мне с видимым презрением к подобного рода занятиям.
Оставим всю эту пошлость и глупость, от которых нет спасения даже в далеких дебрях Сибири…»
В 12 верстах выше станции Буссе Уссури принимает в себя реку Сунгачу, являющуюся стоком озера Ханка. Поскольку маршрут экспедиции лежал к этому озеру, путешественники на маленьком пароходе пошли вверх по Сунгаче, однако из-за ее извилистого течения, прозванного спутниками Пржевальского «восьмерками», прямой путь в 90 верст растянулся на все 250. Впрочем, путешественники были вознаграждены неожиданным экзотическим зрелищем:
«Если взор путешественника томится однообразием как местности, так и флоры сунгачинских равнин, то он бывает с избытком вознагражден появлением великолепного цветка нелюмбии (
Налюбовавшись чудесным зрелищем, Пржевальский и его спутники через два дня после выхода из Буссе прибыли на озеро Ханка, где планировали остаться до осени.
Глава четвертая. Дорога к океану
Озеро Ханка было известно европейцам еще за полтора века до путешествия Пржевальского. На карте Делиля 1706 года озеро названо Химгон и из него вытекает река, имеющая две подписи — Усуроу и Оусури. На карте 1860 года, приложенной к Пекинскому договору, показаны два озера: большое «Оз. Ханкай» со второй подписью «Тихое», но без маньчжурских подписей, и малое озеро «Оз. Добику» с маньчжурской подписью. Из большого озера вытекает река, имеющая две подписи на русском языке: «Ужу» и «Сунгачан», второе название имеет подпись на маньчжурском языке.
На карте 1861 года М. Попова большое озеро названо «Кенгка», а малое — «Ацъ-Кенгка», что можно понимать как транскрипцию китайского Сяоху, то есть Малое озеро.
Пржевальский отмечает как странность, что до заселения берегов Ханки русскими здесь было на удивление мало китайцев, но в последнее время русские поселения быстро разрастаются, крестьяне засевают поля, и даже бахчи, где хорошо родятся арбузы и дыни (которые, впрочем, сильно портят зловредные бурундуки, водящиеся здесь в огромных количествах, прогрызая в них дырки ради семян, которые они очень любят).
Путешественник подробно описывает рельеф озера, впадающие в него реки, а также объясняет, почему озеро из-за неравномерности стоков периодически распадается на Большое и Малое. Учитывая, что в Ханку впадает 24 реки, а вытекает только Сунгача, через Уссури соединяющая его с Амуром, а также тот факт, что озеро мелкое и хорошо прогревается летом, Пржевальского немало удивляет, что рыбный промысел здесь развит слабо. Путешественник приводит перечень рыб, водящихся в озере из 33 наименований (включая тайменя, сазана, щуку, стерлядь, осетра и калугу), данный ему ихтиологом Дыбосским, посетившим озеро в 1860 году, а также сообщает совершенно замечательные истории о рыбном изобилии тех мест:
«Действительно, неглубокие, мутные и сильно нагреваемые {Температура воды, измеренная посредине озера Ханка 7 августа в 11 часов, дня, была равна +16° Р. В Сунгаче 8 августа в полдень +18° Р. В Уссури 10 августа в жаркий день +19° Р на поверхности воды.} воды озера Ханка, имеющего дно песчано-илистое, а берега или болотистые, или песчаные, представляют такие выгодные условия для жизни рыбы и для развития икры, каких трудно найти где-либо в другом озере.
Для последней цели, т. е. для метания икры, ежегодно приходят сюда с Уссури огромные массы рыб, в особенности белой и осетров.
Самый сильный ход бывает с начала мая, когда озеро уже совершенно очистится от льда {Лед на Ханке бывает в три фута [90 см] толщины и окончательно уничтожается только в начале мая…и так как вся рыба должна проходить через единственный путь — неширокую Сунгачу, то эта река в течение всего лета, в особенности в мае, в буквальном смысле кишит рыбой. Обилие последней бывает до того велико, что ее очень часто убивают колеса пароходов. Мало того, выпрыгивающая из воды рыба часто сама заскакивает в лодки и даже иногда на палубу пароходов. Я сам был свидетелем подобного случая и могу, сверх того, представить ручательство лиц весьма почтенных, как однажды на истоке Сунгачи сазан в 18 фунтов [7,4 кг] весом вскочил на палубу парохода, прямо под стол, на котором пассажиры пили вечерний чай.
Притом же некоторые рыбы достигают здесь громадных размеров. Правда, осетры попадаются большей частью около пуда весом, редко в два и еще реже в три или четыре пуда, но зато калуга достигает 30 пудов [5 ц] при длине более двух сажен, а местные китайцы-старожилы говорят, что есть даже экземпляры и в 50 пудов.
Странно, каким образом такая громадная рыба может привольно жить в озере, которого глубина в очень многих местах менее длины ее туловища.
Однако, несмотря на все баснословное обилие рыбы, это естественное богатство приносит весьма малую пользу местному населению, так как рыбный промысел существует здесь в самых ничтожных размерах. Им занимаются для собственного обихода только крестьяне, живущие на западном берегу озера Ханка, да отставной солдат и китаец при истоке Сунгачи.
Правда, крестьяне имеют невод, которым ловят преимущественно мелкую рыбу, но зато для ловли больших рыб осетров и калуг — употребляются единственно железные крючья, которые опускаются в воду без всякой приманки {Устройство подобного снаряда, или как его здесь называют — снасти, будет подробно описано в следующей главе при рассказе о рыбном промысле инородцев.}.
Но, несмотря даже на такой несовершенный способ ловли, употребляемый исключительно при истоке Сунгачи как в месте наиболее рыбном, китаец и солдат, здесь живущие, имея сотню крючков, в хороший период, ежедневно ловят по нескольку осетров, а иногда и калугу.
Лов начинается обыкновенно с половины февраля, но наиболее успешный бывает в мае. Затем он продолжается все лето и осень до половины октября, когда по Сунгачу уже начинает идти мелкий лед.
Рыбу солят и едят в свежем виде; икру же, которую не умеют приготовлять впрок, употребляют для еды свежепросоленую, а иногда, когда попадается калуга, в которой икры бывает от 3 до 4 пудов [50–60 кг], то выбрасывают эту икру как вещь не годную для хранения. Между тем в Хабаровке и даже на озере Ханка, на противоположной его стороне, в посту Камень-Рыболов, привозная из Москвы в жестянках икра продается по два рубля за фунт.