Ольга Погодина-Кузмина – Холоп (страница 18)

После каждой плети Гриша громко матерился и всхлипывал.

Видя искаженное от боли лицо сына крупным планом, Павел Григорьевич чуть не заплакал сам, хотя плачущих мужиков не уважал.

Искоса поглядев на Настю, Лев предусмотрительно выключил звук.

Павел Григорьевич вышел из аппаратной, нервно приложился к фляжке с коньяком. Вслед за ним выскочила встревоженная Анастасия. Обняла, прижалась. Жалела и непутевого Гришу, и любимого.

– Паш, ты как?

Паша отвечал сурово, чтобы голос не дрожал.

– Нет, я, конечно, сам всегда хотел его выпороть. Но чтобы так... Жестко как-то.

Настя развела руками, пожала плечами.

– Ну так это Лёва и его методы. Любит крупный масштаб.

Паша внимательно посмотрел на нее.

– Что-то у тебя прямо какая-то ностальгия в голосе. Скучаешь, что ли? По крупному масштабу?

Анастасия даже рассердилась, чего с Пашей, во-обще-то, себе не позволяла.

– Паша, ты болен? Да когда я с ним жила, он все свои гениальные идеи проверял в первую очередь на мне. Помнишь, как он себе палец отрубил?

– Очень хорошо помню, – кивнул Паша.

– Вот так я курить бросила, – забирая Пашину фляжку, подытожила Анастасия.

Прошка привел на двор побитого Гришу, осторожно усадил на чурбан.

Любаша и Лиза подошли – одна с ведром воды, вторая с кружкой кваса. Достав из подола два современных аптечных флакончика, Лиза вылила один – противовоспалительное – в ведро, другой – обезболивающее – в квас. Протянула кружку Грише.

– На вот, попей, полегчает.

Гриша отпил из кружки, скривился.

– Квас? Не, не хочу.

Любаша между тем достала тряпку из ведра, приложила к Гришиной спине.

Гриша вернул кружку.

– Да не буду я его. Не люблю. Покрепче бы чего. Лиза нахмурилась.

– Ну и дурак!

Гриша посмотрел на нее долгим задумчивым взглядом.

– Ладно, пойду я. Дело у меня неотложное. К этим... к рабовладельцам. Не будем с ним тянуть. – И, кряхтя, встал. Пошел к барскому дому, стараясь держаться прямо.

Вздохнув, глядя Грише вслед, Любаша тихонько шепнула Лизе:

– Говорила тебе, в брагу надо было наливать, в брагу.

Меж тем Гриша уже заходил в барский дом.

За столом сидел Барчук и раскладывал пасьянс. Он нехотя поднял глаза на Гришу.

Тот вместо приветствия постучал кулаком по стене.

– Тук-тук. Можно? А мне батюшка ваш сказал за вольной подойти.

– А батюшка в гости уехал, к Дубровским, через пару недель будет.

Гриша, ни минуты не сомневавшийся в своем скором освобождении, даже растерялся.

– Странно... А вы ее выдать можете? Вы же тоже барин.

Алексей Дмитрич аккуратно собрал карты в колоду.

– Конечно могу. Присаживайся, – показал на стул.

Но только Гриша присел, мерзавец ударом ноги выбил стул из-под него. Крикнул упавшему Грише:

– Ты что это, хорёк, со мной за один стол сесть собрался? Совсем ты, скот, страх потерял?

Гриша пытался встать, Барчук ногой наступил ему на плечо. Гриша почувствовал огненную боль в израненной спине. Старательно выговорил:

– Слушайте, если у вас не приемные часы, вы бы так и сказали. Я за вольной и позже могу зайти.

Барчук зло рассмеялся, брезгливо кривясь.

– Какая вольная тебе, болван? До конца жизни моим рабом будешь. Холоп!

Гриша еще не верил своим ушам.

– Так мы же вроде договаривались...

Алексей Дмитрич надменно поднял бровь.

– А ты кто такой, чтобы с тобой договариваться? Я – дворянин, а ты лепешка коровья! Вольную он захотел! – Плюнул на пол возле Гришиного лица. – Вот тебе твоя вольная! А сейчас – пшел вон отсюда, псина блохастая.

Гриша лежал, молча смотрел на Барчука.

Поднялся с пола и вышел из барского дома.

К огромному разочарованию искренне и бурно болевших за него зрителей в аппаратной...

Пока старый барин гостил у Дубровских, Гришина жизнь начала неуклонно меняться. После порки никакой работой по хозяйству Авдей Михалыч его не нагружал, Барчук безвылазно сидел в барском доме с сестрицею Аглаей, и Гриша стал много времени проводить с Лизой. Она потихоньку приучала его к лошадям. Держа на хрупкой ладони яблоко, она учила, как правильно кормить лошадку Кудряшку, которую Гриша поначалу опасался.

– Да ты не бойся. Вот так подавай. Только о чем-нибудь хорошем думай. Они всё чувствуют.

Кудряшка, пыхтя, съедала яблоко, благодарно встряхивала гривой. Лиза улыбалась.

– Ну, вот видишь? О чем думал?

Гриша признавался:

– Ни о чем. Не знаю. О тебе.

Он учился ездить верхом, шутил.

– Ну, я примерно принцип понял: ногами – типа, газ, руками – тормоз!

Стащив у Любаши из кухни пару ватрушек, угостил Лизу, похвастался добычей.

Лиза воровства не одобряла и от ватрушки отказалась. Ватрушки, извинившись, вернул обе.

Зато научился их печь сам не без помощи растроганной Любаши.

Тоска, которая долго грызла его сердце, почти совсем улетучилась. Ему было хорошо с Лизой, как ни с кем и никогда. Хотя раньше, в прошлой жизни, он не мог пожаловаться на отсутствие к себе женского внимания. Девушек, и самых красивых, было много, но все они оказывались или глупыми, или стервозными. Последняя бывшая, Ленка, тоже оказалась глупой стервой, он не хотел даже вспоминать о ней.

Лиза была совершенно другой. «Таких девушек в двадцать первом столетии не найти, только в девятнадцатом», – думалось Грише.

Они вместе ловили рыбу, Гриша научился отличать съедобные грибы от поганых, стал неплохо держаться в седле. Загорел и похудел немного, был бодр и крепко спал по ночам.

Когда Лиза отходила от колодца с коромыслом и ведрами, Гриша бежал помогать, разливая всю воду. Оба смеялись, и это было счастьем.