Ольга Павлова – Там, где трава всегда зеленая (страница 2)

Спускаясь к храму, матушка Валентина вдыхала слоистый воздух Подола. Здесь пахло жареным цикорием из кофеен, старой кожей из сапожных мастерских и — самое главное — ладаном и воском, которые доносились из открытых дверей маленьких церквушек.

До того, как начались годы «воинствующего безбожия», Киев пел колоколами. Матушка Валентина помнила, как звук большого колокола Лавры — густой, бархатный — плыл над рекой, а ему вторили тонкие голоса приходских звонниц. Этот звон был для неё пульсом жизни: он будил город на молитву и убаюкивал его в сумерках.

По вечерам, когда они с отцом Василием гуляли по Владимирской горке, город затихал. Был слышен только шелест листвы и далекий гудок парохода на Днепре. В этом покое Валентина чувствовала присутствие Бога — не грозного судии, а любящего Отца, который благословил этот город на вечную красоту.

Матушка Валентина вспоминала походы за продуктами как праздник. Горы антоновских яблок, пахнущих морозцем, домашний творог в чистых марлях, связки сушеных грибов. Продавцы знали её как «матушку», кланялись, добавляли лишнюю горсть ягод «для Танечки». В этом простом человеческом общении была соборность, которую позже попытаются выжечь страхом.

Величественная река была для матушки Валентины символом вечности. Она смотрела, как солнце садится за Труханов остров, окрашивая воду в багрянец, и думала, что краше этого места нет ничего на свете.

Для матушки Валентины Киев был не просто городом, а огромным храмом под открытым небом. Она часто говорила, что по его улицам ходить нужно осторожно, «чтобы не наступить на чью-то молитву».

Особо в её сердце отзывались три места:

Киево-Печерская Лавра: это была её главная тихая гавань. Матушка Валентина особенно любила Дальние пещеры. В их прохладном полумраке, среди мощей древних старцев, она чувствовала, что время останавливается. Она верила, что печёрские преподобные — это живые стражи города, и всегда приносила им пучки своей сушеной мяты.

Владимирский собор: сюда она приходила полюбоваться на росписи Васнецова. Её завораживал образ Богоматери с Младенцем, идущей по облакам. Матушка подолгу стояла перед ней, шепча: «Защити, Пречистая, как Своего Сына защищала». Этот кроткий и одновременно величественный лик Богородицы был для неё эталоном материнства и смирения.

Флоровский монастырь на Подоле: это было «женское» место, которое матушка любила за особую простоту. Ей нравилось, как там пахнет старыми камнями и чистотой. Она часто заходила туда за святой водой из источника, считая её самой целебной в Киеве.

Матушка Валентина вела старую тетрадь в коленкоровом переплете, куда каллиграфическим почерком заносила истории, услышанные от паломников и старых монахов. Для неё эти записи были не просто хроникой, а доказательством того, что небо в Лавре касается земли.

В её тетради жили истории:

«Неугасимая лампада»: Запись о том, как в глубоких пещерах, в затворе одного из старцев, лампада продолжала гореть годами без капли масла. Валентина писала: «Свет этот не от фитиля, а от веры горячей. Господь показывает, что душа может светить сама, если в ней нет тьмы греховной».

«Исцеление немого мальчика»: Валентина часто вспоминала случай у раки преподобного Илии Муромца. Маленький сын крестьянки, не говоривший от рождения, вдруг ясно произнес: «Мама, смотри, какой богатырь!» Матушка добавила от себя: «Святые слышат нас не ушами, а сердцем. И отвечают тогда, когда мы к ним с детской простотой приходим».

«Мироточивые главы»: это чудо особенно трепетно описывалось в её тетради. Валентина верила, что пока святые главы источают целебное миро, Лавра стоит, и Киев под защитой. Она записывала, как в годы великих смут миро становилось гуще или, наоборот, почти исчезало, предупреждая о грядущих испытаниях.

«Видение старца на стенах»: была у неё и запись о том, как в сумерках прихожане видели на лаврских стенах седого монаха с крестом, обходившего обитель дозором. «Это Антоний и Феодосий дом свой не оставляют», — помечала она на полях.

Когда война пришла в город, матушка перечитывала эти записи в подвале, и слова о «невидимых стражах» давали ей сил больше, чем любые сводки с фронта.

Этот довоенный Киев был для матушки Валентины прообразом Царствия Небесного. Именно эти яркие, теплые воспоминания о мирном свете помогали ей не ослепнуть от тьмы в Бабьем Яру. Она знала, за что молится: за то, чтобы этот свет когда-нибудь снова вернулся на киевские холмы.

В ту ночь матушка Валентина долго не могла зажечь свечу — руки дрожали не от страха, а от какого-то могильного холода, поднявшегося от земли. За окном небо над Днепром окрасилось в страшный, неестественный багрянец, и тяжелые взрывы сотрясали стекла в их маленьком домике.

Матушка Валентина села на краю сундука, раскрыла свою тетрадь на чистой странице и, обмакнув перо в чернильницу, вывела дату, которая навсегда разделила их жизнь на «до» и «после».

Запись была короткой и горькой:

«22 июня. Ночь чернее сажи, хоть и лето. Зарево над Киевом такое, будто сама земля кровью исходит. Вспомнилось мне сегодня сказание о Лаврских пещерах: когда на Русь шла беда, лики святых в притворах становились строгими и скорбными. Глянула я на свою икону Казанскую — и почудилось, что в глазах Ее слеза застыла.

Васенька мой в храме, читает канон о сохранении града. А я сижу и думаю: неужто Господь отвернулся? Нет, не отвернулся. Просто пришло время, когда вера наша должна стать не тихим прудом, а крепким щитом. Господи, укрепи руки тех, кто на защите стоит, и дай мне сил не закрыть двери дома нашего, когда в них постучит чужое горе. Страшно мне, Боже, но на Тебя уповаю. Святые Печерские, не оставьте нас под этим огненным небом».

Внизу страницы она приписала совсем мелко, почти неразборчиво:

«Цветы в палисаднике пахнут гарью. Розы мои к утру опали, будто от жара невидимого. Но корни-то в земле остались. Корень — он живой. Он перезимует».

Она закрыла тетрадь, прижала её к груди и, услышав очередной гул самолетов, начала вслух читать Псалом 90-й, перекрывая своим тихим голосом рокот войны.

Вещий сон

Этот сон приснился Валентине Степановне в ночь на субботу, ровно за неделю до того страшного воскресенья. Проснулась она в холодном поту, с колотящимся сердцем, и долго не могла разжать пальцы, впившиеся в край одеяла.

Ей снилось, что она стоит в своем любимом палисаднике, но всё вокруг странно изменилось. Небо было не голубым, а густого, медного цвета, какой бывает перед самой тяжелой грозой.

Во сне она подошла к кусту своей самой красивой белой розы. Но едва она коснулась бутона, как лепестки на глазах начали чернеть и осыпаться, превращаясь в пепел. Матушка Валентина оглянулась на дом и увидела, что окна его затянуты густой паутиной, а из-под крыльца медленно вытекает вода — чистая, холодная, но такая обильная, что заливает всё вокруг.

— Васенька! — звала она во сне, но голос ее тонул в нарастающем гуле, похожем на рокот далекого обвала в горах.

Она подняла голову и увидела над Лаврской колокольней огромную птицу с железными крыльями. Птица не махала ими, а просто висела в небе, заслоняя солнце. И от тени этой птицы на землю ложился холод, от которого замерзало дыхание.

В этот момент из храма вышел старец — в простом холщовом облачении, босой. Матушка узнала в нем преподобного Феодосия, чье житие они читали в прошлый вечер. Он подошел к ней, протянул пустой глиняный кувшин и сказал тихо, но так отчетливо, что слова эти потом еще долго звенели у неё в ушах:

— «Не бойся чаши, Валя. Дно у неё глубокое, но на самом дне — свет. Собирай капли, не расплескай сердце».

Она хотела спросить, что это за капли, но старец указал рукой на восток, где небо внезапно разрезала красная молния. В ту же секунду матушка проснулась.

Утром она не рассказала всё отцу Василию до конца, побоялась смутить его перед службой. Только прижалась щекой к его плечу и прошептала: «Молись сегодня крепче, Васенька. Туча идет большая».

21 июня

Это было 21 июня 1941 года, суббота, канун праздника Всех святых, в земле Российской просиявших. В маленьком храме на окраине Подола, где служил отец Василий, вечерний свет ложился на истертый паркет длинными золотыми полосами.

Матушка Валентина с утра украсила иконы свежими цветами и ветками березы — отголосками недавней Пятидесятницы. В храме пахло нежной липой, которая как раз зацвела в церковном дворике, и старым деревом. Этот запах был густым, обволакивающим, словно сама вечность дышала в унисон с прихожанами.

Его возглас «Слава Святей, и Единосущней...» прозвучал в тот вечер особенно глубоко. Валентина стояла на клиросе, и её сердце сжималось от необъяснимой, светлой тоски. Голос мужа не дрожал, но в нем была такая сила предчувствия, будто он уже тогда прощался с этим миром, вручая свою паству в руки Божии.

В полумраке храма горели только свечи. Валентина видела знакомые профили: старую швею Марию, молодых парней, которые завтра собирались на танцы в парк, женщин с младенцами. Никто из них не знал, что через неделю этот храм станет для многих последним убежищем, а через три месяца — дорогой к обрыву.

В какой-то момент наступила пауза, когда хор затих, и в храме воцарилась такая тишина, что был слышен стрекот кузнечика за окном. Матушка посмотрела на икону Богородицы — глаза Пречистой в мерцании лампадки казались полными слез. «Покрой нас кровом Твоим», — выдохнула Валентина, и это была самая искренняя молитва в её жизни.