Ольга Павлова – Чужие судьбы (страница 3)

Свою пулю он нашел солнечным апрельским утром. Случайная стычка, проверка документов, чья-то трусливая рука из-за угла... Алексей ушел мгновенно, оставив Виктории орден Мужества в коробочке и десятилетнего Артема, который с того дня перестал плакать и начал качаться, чтобы «быть как папа».

Виктория тогда не сломалась. Она сжала зубы и тридцать лет держала фронт. Но когда Артем вырос и стал зеркальным отражением отца — те же скулы, тот же прямой взгляд, та же готовность подставить плечо под чужую беду — её броня дала трещину. Глядя на сына, она видела Алексея, и эта невыносимая смесь любви и страха за него стала тем самым «стрессом», который она начала заливать.

«Если бы ты видел меня сейчас, Леша...» — прошептала она, глядя на его портрет с траурной лентой. Он смотрел на неё из-под крапового берета — строго, но с той затаенной нежностью, которую знал только он один.

На следующий день конфликт вспыхнул прямо в фойе. Коллеги, воодушевленные очередной анонимкой в министерство, решили устроить «товарищеский суд».

— Виктория Павловна, задержитесь, — преградила путь Маргарита. Её голос звенел от предвкушения победы. — Мы подготовили протокол. Вы вчера снова не явились на педсовет. Ваше состояние… оно становится опасным для репутации заведения.

Вокруг собрались остальные. Инна Петровна поджимала губы, глядя на Викторию как на зачумленную. В их глазах читалось не беспокойство, а жадное желание увидеть, как «железная леди» наконец расплачется или упадет.

— Моя репутация — это судьбы детей, которых я выпустила, — тихо ответила Виктория, вцепляясь в перила, чтобы унять дрожь в коленях. — А ваши протоколы… ими только печки топить.

— Ах, так?! — взвизгнула Инна Петровна. — Да вы на ногах не стоите! Вы же пропиты всё: и совесть, и память о муже-герое! Что бы он сказал, видя вас такой?

Это был удар под дых. Виктория пошатнулась, в глазах потемнело. Но тут из-за спин учителей вышли «её» девчонки и Максим. Они встали живым щитом между директором и разъяренной толпой педагогов.

— А ну, разошлись! — рявкнул Максим, и в его голосе послышалась та самая сила, которой когда-то обладал отец Артема. — Чего накинулись? Сами-то святые? У кого из вас в сумке нет «успокоительного»? Вика Павловна нас шить учит и людьми быть, а вы только бумаги строчите!

Конфликт перерос в открытое противостояние. Учителя кричали о дисциплине, старшие подростки — о справедливости. Виктория стояла посреди этого хаоса, чувствуя, как внутри неё что-то окончательно обрывается. Она прощала их раньше, прощала и сейчас, видя в коллегах таких же «сирот», обделенных любовью.

— Тише, — произнесла она, и в коридоре мгновенно стало тихо. — Я уйду. Сама. Но не потому, что вы правы. А потому, что я должна найти то, что потеряла.

Наутро здание детского дома встретило Викторию непривычной, давящей тишиной. Она пришла рано, чтобы собрать документы и личные вещи — решение уйти созрело окончательно, как нарыв. В кармане тяжелым камнем лежал ключ от кабинета, который она занимала столько лет. Ноги были ватными, а в висках всё ещё стучало эхо ночного сна и недопитого коньяка.

— Виктория Павловна, — окликнула её секретарь, испуганно отводя глаза. — Там... из отдела кадров просили. Пришел человек на место ночного сторожа. Вакансия висела месяц, а тут — явился. Вы же пока юридически директор, подпишите обходной и приказ?

Виктория кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она села за свой массивный стол, чувствуя, как стены кабинета смыкаются вокруг неё.

— Пусть войдет, — глухо произнесла она.

Дверь скрипнула. В кабинет вошел мужчина в поношенной армейской куртке. Он остановился у порога, снял помятую кепку, и Виктория почувствовала, как сердце пропустило удар, а затем забилось в самом горле.

Это был он. Её Алексей.

Те же широкие, чуть сутулые плечи, тот же упрямый разворот головы и глубокая складка между бровей. Но это было невозможно. Её мужу навсегда осталось тридцать пять, он застыл в бронзе и памяти. А этому человеку перед ней было под пятьдесят: седина густо припорошила виски, а у глаз собралась сетка глубоких морщин, каких не бывает у молодых.

Виктории в её тридцать шесть казалось, что она видит повзрослевшего, выжившего мужа, который вернулся из небытия. На мгновение туман в её голове рассеялся, сменившись ледяной ясностью.

— Фамилия? — голос её сорвался на шепот.

— Николаев. Петр Сергеевич, — ответил мужчина. Голос был низким, с хрипотцой, до боли, напоминавшей тот самый, родной. — Из отставных. Идти особо некуда, вот, сказали — сторож нужен. Справлюсь, Виктория Павловна. Порядок знаю.

Он посмотрел ей прямо в глаза, и в этом взгляде не было заискивания перед начальством — только спокойная, мужская сила и какая-то странная, отеческая жалость. Он словно видел её насквозь: и её дрожащие пальцы, и запах мяты, и ту бездонную черную дыру, что разверзлась в её душе после ухода сына.

Виктория смотрела на него, и в её сознании всё перемешалось: Алешка у забора, убитый муж…Ей показалось, что сам Бог послал ей этого человека — не как замену, а как немое напоминание о том, кем она была и кем должна стать.

— Оформляйте, — выдохнула она, быстро подписывая бумаги, лишь бы он не заметил, как поползли строчки под её пером. — Приступайте сегодня.

Когда он вышел, Виктория бессильно откинулась на спинку кресла. В шкафу за спиной стояла «дежурная» бутылка, но она впервые не потянулась к ней. Она поняла: этот новый сторож будет смотреть на неё каждую ночь. И под этим взглядом, так похожим на взгляд Алексея, ей будет невыносимо трудно сделать даже один глоток.

Виктория давно догадывалась, что в столовой процветает воровство, но раньше это было лишь фоновым шумом в её затуманенном сознании. Она позволяла кухаркам набивать сумки, покупая их молчание и собственное право на «тихий вечер» с бутылкой. Это была постыдная сделка: их ворованные продукты в обмен на её закрытые глаза.

Но сегодня всё изменилось.

Голодный бунт, спровоцированный воровством на кухне, едва не закончился погромом, если бы не вмешательство «тени из прошлого» — сторожа Петра.

Запах гари и пустых щей разнесся по столовой еще в обед. Повара, привыкшие, что «директорша всё равно в тумане», в открытую выносили сумки с мясом и маслом через черных ход. К вечеру терпение старших групп лопнуло.

— Что это за помои?! — взревел Максим «Кремень», швырнув алюминиевую миску в стену. Жидкая жижа потекла по кафелю. — Опять мясо домой потащили, крысы тыловые! А Павловна что? Опять у себя в кабинете «лечится»?

Толпа подростков, подогретая вечным чувством несправедливости, двинулась к кухне. Повариха тетя Люба, запершись изнутри, истошно визжала, угрожая вызвать милицию. Виктория вышла в коридор, пошатываясь от внезапного шума. В голове гудело, вчерашняя «успокоительная» рюмка еще отзывалась тяжестью в висках.

— Максим, прекрати... — слабо попыталась она остановить парня, но тот лишь сверкнул глазами, полными презрения.

— Уйдите, Вика Павловна! Вы нас предали за бутылку! Вам плевать, что мы пустую воду хлебаем!

Ситуация выходила из-под контроля, когда из тени коридора спокойно вышел Петр Сергеевич. Он не кричал. Он просто встал между подростками и дверью кухни, заложив руки за спину. В его облике — в этой старой армейской куртке и суровом лице — было столько от покойного мужа Виктории, что даже самые дерзкие пацаны притормозили.

— Еда, значит, плохая? — тихо спросил Петр. — Плохая, согласен. Воровать — грех. Но ломать — грех не меньший. Максим, ты мужик или базарная баба?

— Они у нас крадут! — выкрикнул Максим, но уже тише.

— Крадут. И ответят. Но не перед твоими кулаками, а перед законом. Виктория Павловна сейчас во всём разберется. Правда?

Он обернулся к Виктории. Его взгляд, точь-в-точь как у её Леши, требовал не оправданий, а действия. Виктория словно очнулась. Она выпрямила спину, стряхнула оцепенение и, подойдя к двери кухни, твердо постучала:

— Любовь Ивановна, открывайте. И сумки свои на стол выкладывайте. Прямо сейчас. Или я сама вызываю наряд, и Петр Сергеевич их встретит.

Через десять минут на кухонном столе лежали куски говядины и пачки масла, изъятые из «тревожных чемоданчиков» поваров. Подростки молча наблюдали за триумфом справедливости.

Через час, когда все утихомирилось, Виктория и Петр сидели в каморке сторожа.

— Спасибо, Петр Сергеевич, — прошептала она, грея руки о кружку. — Я ведь видела, как они воруют, и молчала... Думала, сил нет бороться. Петр Сергеевич молча подлил в ее кружку крепкого чаю.

В тесной каморке пахло старым деревом и дождем, а тусклая лампа выхватывала из темноты его усталые, но удивительно понимающие глаза.

— Алеша...муж… он ведь был как стихия, — голос Виктории дрогнул, и она плотнее сжала горячую кружку. — Знаете, Петр, бывают такие люди — рядом с ними кажется, что мир абсолютно надежен. Десять лет назад, когда меня назначили директором, он первый сказал: «Вика, ты справишься, ты кремень». А потом... нелепая гибель… чужая неосторожность — и тишина. Пустота, которую я попыталась залить вином.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.