Ольга Пашнина – Невеста ищет дракона (страница 32)
– Попала! Четыреста девяносто пять и по пятьсот семьдесят.
– Да. Есть одна.
– Двадцать рубликов.
– Погоди-ка, тут ещё… ноль восемьдесят три пятьсот тридцать два.
– Ага! Откладывай сюда.
– Теперь ноль шестьдесят один, двести восемьдесят.
– Ноль шестьдесят… двести семьдесят пять… нет вроде…
– Как нет? Попали. Видишь, с семьдесят пять по девяносто пять.
– Точно! Молодец. Действительно есть… девяносто пять… Возьми.
Михаил отложил облигацию.
– Теперь… ноль сорок один двести десять…
– Так, вот двести шестьдесят пять… нет. Сто пятьдесят по сто девяносто пять… нет…
– Нет. Оставь её.
– А это какие?
– Это сторублёвки.
– А что это написано?
– Это дедушка твой так расписывался. Это ведь его. Из последнего драли… А это бабушкина… А вот и мои… тоже… девятьсот рублей получала… А в год больше тыщи выдирали. Так. Вот эти проверили.
– А маленькие?
– После. Давай. Ноль девяносто один… девяносто…
– Девяносто один двести… сорок… нет что-то.
– А вот… двести шестьдесят… нет, проскочили. Немного совсем.
– Рядом почти. Ещё две большие?
– Ага. Смотри сам, ты счастливый.
– Ну-ка. Ноль двести пять четыреста тридцать. И эта четыреста тридцать семь… Есть! Четыреста десять по четыреста девяносто пять.
– Ну! Девать некуда будет. Давай маленькие.
– Маленькие… А красивые они…
– Толку что… Смотри вот эти. Они все подряд идут.
– Точно… Ноль шестьдесят три сто девяносто девять… так., так… есть! Все, наверное. Четыре все.
– Ну, Мишка, молодец!
– Возьми. А эти какие?
– Это пятьдесят первый.
– Большая пачка.
– Большая… дедушка, бабушка и я. Втроём.
– А дяда Костя?
– Ну, он ведь только в пятьдесят седьмом приехал. А его облигации у Надежды Ивановны. Он вообше их выбрасывать хотел. В шестьдесят восьмом, переезжали когда, он брать не хотел. На помойку, говорит, выкину. Надя еле уговорила.
– У нас Бахмин рассказывал, один на помойке чемодан нашёл целый. С облигациями.
– Да. Многие выбрасывали. Думали, что теперь фиг получат. Особенно после реформы. Я вон прошлый раз гасить ходила, а одна старушка говорит, я, говорит, под обои их клеила. А сейчас уже не отдерёшь.
– Конечно. Тоже догадалась… это ещё обиднее, чем на помойку…
– Это что, мы пятьдесят четыре рубля погасили?
– А что, мало?
– Да ничего… А подумать, Миш, так что б им, например, весной взять и объявить, мол, приходите, и всем погасят за пятидесятый год. И номеров никаких и волокиты.
– Да у нас, мам, всё через жопу. – Михаил убирал оставшиеся облигации в шкатулку. – А с другой стороны, знаешь, многие старики газет не выписывают, лежат дома. Может, парализованные. Глядишь, и забудут. А государству – выгода.
– Да. Разве что ради этого… Слушай, ты норму собираешься есть или нет? Вторые сутки на окне лежит.
– Щас, мам. Меня просто вчера мутило. Мы с Андрюшкой в пивбаре были, а там креветки какие-то сомнительные. Я щас съем.
– Давай, давай, А то забудешь. Так и до завтра останется.
– Да чего тут, долго ли… – Он взял лежащую на бумаге норму и, откусывая, побрёл в комнату.
– Сестра! – донеслось из распахнутой двери палаты.
Зоя нехотя встала.
Сидящая рядом Клава пила чай:
– Чего он орёт? Кнопка не работает, что ль?
– Да это безрукий тот…
– А-a-a-a…
Сунув руки в карманы узенького белого халата, Зоя прошла по коридору, завернула в палату. Краюхин лежал в полумраке, положив забинтованные култышки поверх серого одеяла.
– Что случилось? – тихо спросила Зоя.
– Сестра… вот… это…
– Утку, что ль?
– Ага.
Нагнувшись, Зоя вынула из-под его кровати пластмассовое судно, сунула ему под одеяло.
Краюхин заворочался.
– Через пять минут приду.
Зоя вышла, прикрыла дверь следующей палаты.
Клава допила свой чай и читала, полулежа на кушетке.
Зевнув, Зоя опустилась на стул:
– Клав, я не помню, Седых кололи?
– Кололи, ты что?