Ольга Пашнина – Игры Огня (страница 44)
— Если мне когда-нибудь понадобится совет, — холодно отозвался Дмитрий, — я непременно его спрошу. Ты зачем явился? Чтобы читать мне нотации? Ярина Огнева, безусловно, невинная жертва. Но при любых переменах есть сопутствующие потери. Что касается ее так называемого парня… то его никто не заставлял бросаться грудью на защиту императора. Он сам сделал свой выбор. Конечно, выбор героический, и Российская империя ему этого не забудет, но тем не менее это был выбор, и он вполне мог остаться в живых.
— Хорошо бы ты сам верил в то, о чем говоришь.
В парадных залах Зимнего дворца пылали тысячи свечей, их свет дробился в хрустальных подвесках люстр и отражался в золоченых рамах портретов.
Воздух был густым от аромата дорогих духов, воска и дождливой свежести, проникающей с улицы. Офицеры в расшитых мундирах и дамы в бальных платьях, усыпанных жемчугом и камнями, плавно скользили по паркету, их смех и легкая музыка растворялись в величественном шепоте приемной. На столах, уставленных фарфором, искрилось шампанское, а в серебряных блюдах дымились изысканные закуски.
Дмитрий Дашков стоял у высокого окна, отделенный от веселья прозрачной стеной собственного равнодушия. Он наблюдал за толпой, но не видел ее. В ушах еще звучали недавние дебаты в парламенте — крики о запрете Игр, о сломанных судьбах, требования справедливости.
А здесь, в трех шагах от кабинета, где решались судьбы империи, элита веселилась, словно ничего не произошло. Смерть мальчика на арене стала для них всего лишь пикантной темой для светской беседы между бокалом и танцем. Им было важно лишь одно — чтобы скандал не омрачил их удовольствий и не затронул их кошельков.
Все как обычно.
Он сделал глоток вина, ощущая его холодную горечь. Именно так все и должно быть.
Шум для толпы — чтобы она думала, будто ее голос что-то значит. А настоящие решения принимаются здесь, в тишине, под звуки менуэта.
Пусть газеты и политики кричат об играх. Пока они спорят, никто не заметит, как меняются правила наследования магических артефактов или как перераспределяются ключевые посты в министерствах.
Дмитрий Дашков вернул брата. Вернет и абсолютную власть над Ветром Перемен.
Он поставил бокал на поднос проходившего слуги. Пусть празднуют. Завтра он снова будет делать историю, пока они будут обсуждать вчерашний бал.
Дмитрий медленно перевел взгляд с толпы на брата. Аспер стоял в стороне, прислонившись к косяку двери, и наблюдал за весельем с тем же пустым, безразличным выражением, которое не покидало его лица с момента возвращения из мертвых. В нем не было ни тени того мальчишки-озорника, который когда-то смешил Дмитрия до слез. Все, что осталось, — это холодная, бездушная оболочка, наделенная ужасающей силой.
По спине Дмитрия пробежал легкий, но отчетливый холодок. Не страх за себя — он верил в свою неуязвимость. Это был примитивный, животный страх перед сущностью того, что он сотворил.
Он резко отвел глаза, глотая остаток вина. Нет. Нельзя. Нельзя даже думать об этом. Страх — это слабость. Сомнения — роскошь, которую он не может себе позволить. Он взял новый бокал и сжал так, что хрусталь чуть не лопнул.
Главное — Алеша жив. Его сердце бьется. Он дышит. Он здесь. Все остальное — детали. Побочные эффекты. Цена, которую Дмитрий заранее был готов заплатить и за которую теперь должны платить и другие.
Он вырвал своего мальчика из когтей смерти, и никакая цена не была для этого слишком высокой. Ни страхи, ни сомнения, ни даже призрачный ужас, который он сейчас ощущал, глядя в пустые глаза единственного родного человека.
Идиллию бала разорвал грохот — тяжелые дубовые двери парадного зала с такой силой распахнулись, что дрогнули хрустальные подвески люстр. Музыка оборвалась на высокой ноте, за ней наступила тишина, нарушаемая лишь шумом дождя снаружи и приглушенными раскатами грома.
Это была Ярина.
В черном траурном платье и милой шляпке с вуалью. Дмитрия поразили ее глаза. Широко открытые, горящие такой невыносимой смесью боли, ярости и отчаяния. В них было страшно смотреть. Ее взгляд метнулся по залу, пронзил толпу и остановился на нем.
— ТЫ! — ее голос, хриплый от крика и слез, прокатился по замершему залу, заставив некоторых особо чувствительных дам вздрогнуть.
Она пошла к нему, не обращая внимания на испуганно расступающихся гостей, оставляя за собой мокрые следы на паркете.
— Верни его! Верни все, как было! Верни мир, в котором Михаил Светлов жив! Ты слышишь меня? Верни его!
Она остановилась в нескольких шагах от Дмитрия, ее тело мелко дрожало от холода и нахлынувших эмоций. Слезы, смешиваясь с дождевой водой, текли по ее щекам, но она даже не пыталась их вытереть. Весь ее вид, вся ее искаженная болью фигура кричали об одном — о черте, за которой уже не осталось ни страха, ни осторожности, ни даже надежды.
— Он не должен был умирать! — ее голос сорвался на полувсхлип, но тут же снова набрал силу. — Ты украл мой мир! Подсунул вместо него эту пародию! Верни мне мою реальность, слышишь⁈ Я больше не могу оставаться в этой! Я больше не могу!
Он не шелохнулся.
Оценивающе окинул взглядом ее дрожащую фигурку, мокрые волосы, потеки туши на щеках. И это был взгляд взрослого, холодно наблюдающего за истерикой непослушного ребенка.
— Замолчи, — его голос прозвучал негромко. — Ты забыла, где находишься и с кем говоришь? Твой «мир»?
Он произнес это слово с откровенным, язвительным пренебрежением.
— Твой мир был ошибкой. Неудачным черновиком. Я дал тебе и всем вам нечто лучшее. Упорядоченное. Сильное. А ты глупая девочка, ноющая о каком-то мальчишке. Он был всего лишь куском хлеба, который я бросил тебе в утешение, а ты возомнила себя героиней трагедии? Ты думаешь, у тебя есть право что-то требовать? Твой Михаил Светлов сделал свой выбор — бросился под огонь, как идиот, играя в героя. Это его решение, а не мое.
Он выдержал паузу, чтобы до нее дошел смысл каждого его слова. Это был последний раз, когда он говорит с Яриной Огневой. По правде говоря, ему следовало ее просто убить еще тогда, когда он понял, что у нее сохранилась память.
— А теперь убирайся. Пока я не велел страже вышвырнуть тебя отсюда. Привыкай жить в мире, который тебе дан. Это — единственная реальность, которая у тебя есть. Но и ее ты лишишься, если еще хоть раз позволишь себе подобную выходку. Знай свое место! Я — князь Дашков, повелитель Ветра Перемен, и не тебе, безродная бездарная девчонка, ставить мне ультиматумы!
— Тогда…
В глазах Ярины в самом настоящем смысле взметнулось пламя. Она направила руку в сторону Аспера, и тот мгновенно побледнел.
— Позволь рассказать тебе еще кое что. У магии огня есть очень интересное свойство.
Ее голос дрожал от злости и напряжения.
— Оказывается, магия огня может заставить жидкость вскипеть. А ты знал, что кровь — это жидкость? И смерть от закипающей крови… намного мучительнее смерти в пожаре.
Аспер закричал. Его сердце горело изнутри, по жилам текла раскаленная лава.
Дашков бросился к Ярине, но она успела первой — выскочила на балкон, распахнула двустворчатые двери и повернулась к еще недавно ликовавшей, с наслаждением обсуждавшей кровавые подробности игр толпе.
— Ты прав, — прошептала она. — Это моя новая реальность.
За ее спиной вспыхивали очаги пожаров. В мгновение ока весь город окрасился во все оттенки алого. Пламя сжирало дома и шпили. Бликами рисовала на поверхности рек и каналов приговор.
— И в этой реальности, — медленно произнесла Ярина, — твой Петербург будет гореть.